Барина послушались. Гвоздь, которым забили каретную дверцу более для того, чтобы позабавиться над Васильевым, когда тот проспится, был вынут, и Васильев показался на свет божий испачканный, неряшливый и оборванный. Он замигал от солнца, чихнул и покачнулся; потом, сделав рукой над гла- зами щиток, осмотрелся кругом.

- Народу-то, народу-то! - проговорил он, качая головой, - и все, чай, тре...звые, - протянул он в каком-то грустном раздумье, как бы в упрек самому себе. - Ну, с добрым утром, братцы, с наступающим днем.

Снова всеобщий хохот.

- С наступающим днем! Да ты смотри, сколько дня-то ушло, человек не- сообразный!

- Ври, Емеля, - твоя неделя!

- По-нашему, хоть на час, да вскачь!

- Хе-хе-хе! Ишь краснобай! - вскричал толстяк, еще раз закачавшись от смеха и снова взглянув на меня приветливо. - И не стыдно тебе, Васильев?

- С горя, сударь, Степан Алексеич, с горя, - отвечал серьезно Ва- сильев, махнув рукой и, очевидно, довольный, что представился случай еще раз помянуть про свое горе.

- С какого же горя, дурак?

- А с такого, что досель и не видывали: Фоме Фомичу нас записывают.

- Кого? когда? - закричал толстяк, весь встрепенувшись.

Я тоже ступил шаг вперед: дело совершенно неожиданно коснулось и до меня.

- Да всех капитоновских. Наш барин, полковник, - дай бог ему здравия - всю нашу Капитоновку, свою вотчину, Фоме Фомичу пожертвовать хочет; целые семьдесят душ ему выделяет. "На тебе, Фома! вот теперь у тебя, примерно, нет ничего; помещик ты небольшой; всего-то у тебя два снетка по оброку в Ладожском озере ходят - только и душ ревизских тебе от по- койного родителя твоего осталось. Потому родитель твой - продолжал Ва- сильев с каким-то злобным удовольствием, посыпая перцем свой рассказ во всем, что касалось Фомы Фомича, - потому что родитель твой был столбовой дворянин, неведомо откуда, неведомо кто; тоже, как и ты, по господам проживал, при милости на кухне пробавлялся. А вот теперь, как запишу те- бе Капитоновку, будешь и ты помещик, столбовой дворянин, и людей своих собственных иметь будешь, и лежи себе на печи, на дворянской вакан- сии..."

Но Степан Алексеевич уж не слушал. Эффект, произведенный на него по- лупьяным рассказом Васильева, был необыкновенный. Толстяк был так разд- ражен, что даже побагровел; кадык его затрясся, маленькие глазки нали- лись кровью. Я думал, что с ним тотчас же будет удар.

- Этого недоставало! - проговорил он задыхаясь, - ракалья, Фома, при- живальщик, в помещики! Тьфу! пропадайте вы совсем! Эй вы, кончай скорее! Домой!

- Позвольте спросить вас, - сказал я, нерешительно выступая вперед, - сейчас вы изволили упомянуть о Фоме Фомиче; кажется, его фамилия, если только не ошибаюсь, Опискин. Вот видите ли, я желал бы... словом, я имею особенные причины интересоваться этим лицом и, с своей стороны, очень бы желал узнать, в какой степени можно верить словам этого доброго челове- ка, что барин его, Егор Ильич Ростанев, хочет подарить одну из своих де- ревень Фоме Фомичу. Меня это чрезвычайно интересует, и я ...

- А позвольте и вас спросить, - прервал толстый господин, - с какой стороны изволите интересоваться этим лицом, как вы изъясняетесь; а по-моему, так этой ракальей анафемской - вот как называть его надо, а не лицом! Какое у него лицо, у паршивика! Один только срам, а не лицо!

Я объяснил, что насчет лица я покамест нахожусь в неизвестности, но что Егор Ильич Ростанев мне приходится дядей, а сам я - Сергей Александ- рович такой-то.

- Это что, ученый-то человек? Батюшка мой, да там вас ждут не дождут- ся! - вскричал толстяк, нелицемерно обрадовавшись. - Ведь я теперь сам от них, из Степанчикова; от обеда уехал, из-за пудина встал: с Фомой усидеть не мог! Со всеми там переругался из-за Фомки проклятого... Вот встреча! Вы, батюшка, меня извините. Я Степан Алексеич Бахчеев и вас вот эдаким от полу помню... Ну, кто бы сказал?.. А позвольте вас...

И толстяк полез лобызать меня.

После первых минут некоторого волнения я немедленно приступил к расспросам: случай был превосходный.

- Но кто же этот Фома? - спросил я, - как это он завоевал там весь дом? Как не выгонят его со двора шелепами? Признаюсь...

- Его-то выгонят? Да вы сдурели аль нет? Да ведь Егор-то Ильич перед ним на цыпочках ходит! Да Фома велел раз быть вместо четверга середе, так они там, все до единого, четверг середой почитали. "Не хочу, чтоб был четверг, а будь середа!" Так две середы на одной неделе и было. Вы думаете, я приврал что-нибудь? Вот настолечко не приврал! Просто, батюш- ка, штука капитана Кука выходит!

- Я слышал это, но, признаюсь...

- Признаюсь да признаюсь! Ведь наладит же одно человек! Да чего приз- наваться-то? Нет, вы лучше меня расспросите. Ведь все рассказать, так вы не поверите, а спросите: из каких я лесов к вам явился? Матушка Егора-то Ильича, полковника-то, хоть и очень достойная дама и к тому же гене- ральша, да, по-моему, из ума совсем выжила: не надышит на Фомку трекля- того. Всему она и причиной: она-то и завела его в доме. Зачитал он ее, то есть как есть бессловесная женщина сделалась, хоть и превосходи- тельством называется - за генерала Крахоткина пятидесяти лет замуж вып- рыгнула! Про сестрицу Егора Ильича, Прасковью Ильиничну, что в девках сорок лет сидит, и говорить не желаю. Ахи да охи, да клохчет как курица - надоела мне совсем - ну ее! Только разве и есть в ней, что дамский пол: так вот и уважай ее ни за что, ни про что, за то только, что она дамский пол! Тьфу! говорить неприлично: тетушкой она вам приходится. Од- на только Александра Егоровна, дочка полковничья, хоть и малый ребенок - всего-то шестнадцатый год, да умней их всех, по-моему: не уважает Фоме; даже смотреть было весело. Милая барышня, больше ничего! Да и кому ува- жать-то? Ведь он, Фомка-то, у покойного генерала Крахоткина в шутах про- живал! ведь он ему, для его генеральской потехи, различных зверей из се- бя представлял! И выходит, что прежде Ваня огороды копал, а нынче Ваня в воеводы попал. А теперь полковник-то, дядюшка-то, отставного шута замес- то отца родного почитает, в рамку вставил его, подлеца, в ножки ему кла- няется, своему-то приживальщику, - тьфу!

- Впрочем, бедность еще не порок... и... признаюсь вам... позвольте вас спросить, что он, красив, умен?