Я уже приближался к цели моего путешествия. Проезжая маленький горо- док Б., от которого оставалось только десять верст до Степанчикова, я принужден был остановиться у кузницы, близ самой заставы, по случаю лоп- нувшей шины на переднем колесе моего тарантаса. Закрепить ее кое-как, для десяти верст, можно было довольно скоро, и потому я решился, никуда не заходя, подождать у кузницы, покамест кузнецы справят дело. Выйдя из тарантаса, я увидел одного толстого господина, который, так же как и я, принужден был остановиться для починки своего экипажа. Он стоял уже це- лый час на нестерпимом зное, кричал, бранился и с брюзгливым нетерпением погонял мастеровых, суетившихся около его прекрасной коляски. С первого же взгляда этот сердитый барин показался мне чрезвычайной брюзгой. Он был лет сорока пяти, среднего роста, очень толст и ряб. Толстота, кадык и пухлые, отвислые его щеки свидетельствовали о блаженной помещичьей жизни. Что-то бабье было во всей его фигуре и тотчас же бросалось в гла- за. Одет он был широко, удобно, опрятно, но отнюдь не по моде.

Не понимаю, почему он и на меня рассердился, тем более что видел меня первый раз в жизни и еще не сказал со мною ни слова. Я заметил это, как только вылез из тарантаса, по необыкновенно сердитым его взглядам. Мне, однако ж, очень хотелось с ним познакомиться. По болтовне его слуг я до- гадался, что он едет теперь из Степанчикова, от моего дяди, и потому был случай о многом порасспросить. Я было приподнял фуражку и попробовал со всевозможною приятностью заметить, как неприятны иногда бывают задержки в дороге; но толстяк окинул меня как-то нехотя недовольным и брюзгливым взглядом с головы до сапог, что-то проворчал себе под нос и тяжело пово- ротился ко мне всей поясницей. Эта сторона его особы, хотя и была пред- метом весьма любопытным для наблюдений, но уж, конечно, от нее нельзя было ожидать разговора приятного.

- Гришка! не ворчать под нос! выпорю!.. - закричал он вдруг на своего камердинера, как будто совершенно не слыхав того, что я сказал о задерж- ках в дороге.

Этот "Гришка" был седой, старинный слуга, одетый в длиннополый сюртук и носивший пребольшие седые бакенбарды. Судя по некоторым признакам, он тоже был очень сердит и угрюмо ворчал себе под нос. Между барином и слу- гой немедленно произошло объяснение.

- Выпорешь! ори еще больше! - проворчал Гришка будто про себя, но так громко, что все это слышали, и с негодованием отвернулся что-то прила- дить в коляске.

- Что? что ты сказал? "Ори еще больше"?.. грубиянить вздумал! - зак- ричал толстяк, весь побагровев.

- Да чего вы взъедаться в самом деле изволите? Слова сказать нельзя!

- Чего взъедаться? Слышите? На меня же ворчит, а мне и не взъедаться!

- Да за что я буду ворчать?

- За что ворчать... А то, небось, нет? Я знаю, за что ты будешь вор- чать: за то, что я от обеда уехал, - вот за что.

- А мне что! По мне хошь совсем не обедайте. Я не на вас ворчу; куз- нецам только слово сказал.

- Кузнецам... А на кузнецов чего ворчать?

- А не на них, так на экипаж ворчу.

- А на экипаж чего ворчать?

- А зачем изломался! Вперед не ломайся, а в целости будь.

- На экипаж... Нет, ты на меня ворчишь, а не на экипаж. Сам виноват, да он же и ругается!

- Да что вы, сударь, в самом деле, пристали? Отстаньте, пожалуйста!

- А чего ты всю дорогу сычом сидел, слова со мной не сказал, - а? Го- воришь же в другие разы!

- Муха в рот лезла - оттого и молчал и сидел сычом. Что я вам сказки, что ли, буду рассказывать? Сказочницу Маланью берите с собой, коли сказ- ки любите.

Толстяк раскрыл было рот, чтоб возразить, но, очевидно, не нашелся и замолчал. Слуга же, довольный своей диалектикой и влиянием на барина, выказанным при свидетелях, с удвоенной важностию обратился к рабочим и начал им что-то показывать.

Попытки мои познакомиться оставались тщетными, особенно при моей не- ловкости; но мне помогло непредвиденное обстоятельство. Одна заспанная, неумытая и непричесанная физиономия внезапно выглянула из окна закрытого каретного кузова, с незапамятных времен стоявшего без колес у кузницы и ежедневно, но тщетно ожидавшего починки. С появлением этой физиономии раздался между мастеровыми всеобщий смех. Дело в том, что человек, выг- лянувший из кузова, был в нем накрепко заперт и теперь не мог выйти. Проспавшись в нем хмельной, он тщетно просился теперь на свободу; нако- нец, стал просить кого-то сбегать за его инструментом. Все это чрезвы- чайно веселило присутствовавших.

Есть такие натуры, которым в особенную радость и веселье бывают до- вольно странные вещи. Гримасы пьяного мужика, человек, споткнувшийся и упавший на улице, перебранка двух баб и проч. и проч. на эту тему произ- водят иногда в иных людях самый добродушный восторг, неизвестно почему. Толстяк-помещик принадлежал именно к такого рода натурам. Мало-помалу его физиономия из грозной и угрюмой стала делаться довольной и ласковой и, наконец, совсем прояснилась.

- Да это Васильев? - спросил он с участием. - Да как он туда попал?

- Васильев, сударь, Степан Алексеич, Васильев! - закричали со всех сторон.

- Загулял, сударь, - прибавил один из работников, человек пожилой, высокий и сухощавый, с педантски строгим выражением лица и с поползнове- нием на старшинство между своими, - загулял, сударь, от хозяина третий день как ушел, да у нас и хоронится, навязался к нам! Вот стамеску про- сит. Ну, на что тебе теперь стамеска, пустая ты голова? Последний стру- мент закладывать хочет!

- Эх, Архипушка! деньги - голуби: прилетят и опять улетят! Пусти, ра- ди небесного создателя, - молил Васильев тонким, дребезжащим голосом, высунув из кузова голову.

- Да сиди ты, идол, благо попал! - сурово отвечал Архип. - Глаза-то еще с третьева дня успел переменить; с улицы сегодня на заре притащили: моли бога - спрятали, Матвею Ильичу сказали: заболел, "запасные, дес- кать, колотья у нас проявились".

Смех раздался вторично.

- Да стамеска-то где?

- Да у нашего Зуя! Наладил одно! пьющий человек, как есть, сударь, Степан Алексеич.

- Хе-хе-хе! Ах, мошенник! Так ты вот как в городе работаешь: инстру- мент закладываешь! - прохрипел толстяк, захлебываясь от смеха, совершен- но довольный и пришедший вдруг в наиприятнейшее расположение духа.

- А ведь столяр такой, что и в Москве поискать! Да вот так-то он всегда себя аттестует, мерзавец, - прибавил он, совершенно неожиданно обратившись ко мне. - Выпусти его, Архип: может, ему что и нужно.