- Нет, нет, брат, и не говори! А просто-запросто все это от испорчен- ности моей природы, оттого, что я мрачный и сластолюбивый эгоист и без удержу отдаюсь страстям моим. Так и Фома говорит. (Что было отвечать на это?) Не знаешь ты, Сережа, - продолжал он с глубоким чувством, - сколько раз я бывал раздражителен, безжалостен, несправедлив, высокоме- рен, да и не к одному Фоме! Вот теперь это все вдруг пришло на память, и мне как-то стыдно, что я до сих пор ничего еще не сделал, чтоб быть дос- тойным такого счастья. Настя то же сейчас говорила, хотя, право, не знаю, какие на ней-то грехи, потому что она ангел, а не человек! Она сказала мне, что мы в страшном долгу у бога, что надо теперь стараться быть добрее, делать все добрые дела... И если б ты слышал, как она горя- чо, как прекрасно все это говорила! Боже мой, что за девушка!

Он остановился в волнении. Через минуту он продолжал:

- Мы положили, брат, особенно лелеять Фому, маменьку и Татьяну Ива- новну. А Татьяна-то Ивановна! какое благороднейшее существо! О, как я виноват пред всеми! Я и перед тобой виноват... Но если кто осмелится те- перь обидеть Татьяну Ивановну, о! тогда... Ну, да уж нечего!.. для Ми- зинчикова тоже надо что-нибудь сделать.

- Да, дядюшка, я теперь переменил мое мнение о Татьяне Ивановне. Ее нельзя не уважать и не сострадать ей.

- Именно, именно! - подхватил с жаром дядя, - нельзя не уважать! Ведь вот, например, Коровкин, ведь ты уж, наверно, смеешься над ним, - приба- вил он, с робостью заглядывая мне в лицо, - и все мы давеча смеялись над ним. А ведь это, может быть, непростительно... ведь это, может быть, превосходнейший, добрейший человек, но судьба... испытал несчастья... Ты не веришь, а это, может быть, истинно так.

- Нет, дядюшка; почему же не верить?

И я с жаром начал говорить о том, что в самом падшем создании могут еще сохраниться высочайшие человеческие чувства; что неисследима глубина души человеческой; что нельзя презирать падших, а, напротив, должно отыскивать и восстановлять; что неверна общепринятая мерка добра и нравственности и проч. и проч., - словом, я воспламенился и рассказал даже о натуральной школе; в заключение же прочел стихи:

Когда из мрака заблужденья...

Дядя пришел в необыкновенный восторг.

- Друг мой, друг мой! - сказал он, растроганный, - ты совершенно по- нимаешь меня и еще лучше меня рассказал все, что я сам хотел было выра- зить. Так, так! Господи! почему это зол человек? почему я так часто бы- ваю зол, когда так хорошо, так прекрасно быть добрым? Вот и Настя то же самое сейчас говорила... Но посмотри, однако ж, какое здесь славное мес- то, - прибавил он, оглядываясь вокруг себя, - какая природа! какая кар- тина! Экое дерево! посмотри: в обхват человеческий! Какой сок, какие листья! какое солнце! как после грозы-то все вокруг повеселело, обмы- лось!.. Ведь подумаешь, что и деревья понимают тоже что-нибудь про себя, чувствуют и наслаждаются жизнью... Неужели ж нет - а? как ты думаешь?

- Очень может быть, дядюшка. По-своему, разумеется...

- Ну да, разумеется, по-своему... Дивный, дивный творец!.. А ведь ты должен хорошо помнить весь этот сад, Сережа: как ты тут играл и бегал, когда был маленький! Я ведь помню, когда ты был маленький, - прибавил он, смотря на меня с неизъяснимым выражением любви и счастья. - Тебе только к пруду не позволяли ходить одному. А помнишь, один раз, вечером, Катя-покойница подозвала тебя и стала тебя ласкать... Ты все бегал в са- ду перед этим и весь разрумянился; волоски у тебя такие светленькие, в кудряшках... Она ими играла-играла, да и сказала: "Это хорошо, что ты его, сиротку, к нам взял". Помнишь иль нет?

- Чуть-чуть, дядюшка.

- Тогда еще вечер был, и солнце на вас обоих так светило, а я сидел в углу и трубку курил да на вас смотрел... Я, Сережа, каждый месяц к ней на могилу, в город, езжу, - прибавил он пониженным голосом, в котором слышались дрожание и подавляемые слезы. - Я об этом сейчас Насте гово- рил: она сказала, что мы оба вместе будем к ней ездить...

Дядя замолчал, стараясь подавить свое волнение.

В эту минуту к нам подошел Видоплясов.

- Видоплясов! - вскричал дядя встрепенувшись, - ты от Фомы Фомича?

- Нет-с, я более по своей надобности-с.

- А, ну и славно! вот и узнаем про Коровкина. А я ведь еще давеча хо- тел спросить... Я ему, Сережа, велел там наблюдать, Коровкина-то. - В чем дело, Видоплясов?

- Осмелюсь доложить, - сказал Видоплясов, - что вчера вы изволили упомянуть-с насчет моей просьбы-с и обещать мне ваше высокое заступление от ежедневных обид-с.

- Неужели ты опять про фамилию? - вскричал дядя в испуге.

- Что ж делать-с? Ежечасные обиды-с...

- Ах, Видоплясов, Видоплясов! что мне с тобой делать? - сказал с сок- рушением дядя. - Ну, какие тебе могут быть обиды? Ведь ты просто с ума сойдешь, в желтом доме жизнь кончишь!

- Кажется, я умом моим-с... - начал было Видоплясов.

- Ну то-то, то-то, - перебил дядя, - я, братец, это так говорю, не в обиду тебе, а в пользу. Ну какие там у тебя обиды? Бьюсь об заклад, ка- кая-нибудь дрянь?

- Проходу нет-с.

- От кого?

- От всех-с и преимущественно через Матрену-с. Через нее я моею жиз- нию страдать пошел-с. Известно-с, что все отличительные люди-с, кто сыз- малетства еще меня видел, говорили, что я совсем на иностранца похож, преимущественно чертами лица-с. Что же, сударь? Из-за этого мне теперь и проходу нет-с. Как только я мимо иду-с, все мне следом кричат всякие дурные слова-с; даже ребятишки маленькие-с, которых надо прежде всего розгами высечь-с, и те кричат-с... Вот и теперь, когда я сюда шел, кри- чали-с... Мочи нет-с. Защитите, сударь, вашим покровом-с!

- Ах, Видоплясов!.. Ну да что ж они такое кричат? Верно, глупость ка- кую-нибудь, на которую не надо и внимания обращать.

- Неприлично будет сказать-с.

- Да что' именно?

- Омерзительно выговорить-с.

- Да уж говори!

- Гришка-голанец съел померанец-с.

- Фу, какой человек! Я думал и бог знает что! А ты плюнь да мимо и пройди.

- Плевал-с: еще больше кричат-с.

- Да послушайте, дядюшка, - сказал я, - ведь он жалуется на то, что ему житья нет в здешнем доме. Отправьте его, хоть на время, В Москву, к тому каллиграфу. Ведь он, вы говорили, у каллиграфа какого-то жил.

- Ну, брат, тот тоже кончил трагически!

- А что?

- Они-с, - отвечал Видоплясов, - имели несчастье присвоить себе чужую собственность-с, за что, несмотря на весь их талант, были посажены в острог-с, где безвозвратно погибли-с.