- ...Я хочу любить, любить человека, - кричал Фома, - а мне не дают человека, запрещают любить, отнимают у меня человека! Дайте, дайте мне человека, чтоб я мог любить его! Где этот человек? куда спрятался этот человек? Как Диоген с фонарем, ищу я его всю жизнь и не могу найти, и не могу никого любить, доколе не найду этого человека. Горе тому, кто сде- лал меня человеконенавистником! Я кричу: дайте мне человека, чтоб я мог любить его, а мне суют Фалалея! Фалалея ли я полюблю? Захочу ли я полю- бить Фалалея? Могу ли я, наконец, любить Фалалея, если б даже хотел? Нет; почему нет? Потому что он Фалалей. Почему я не люблю человечества? Потому что все, что ни есть на свете, - Фалалей или похоже на Фалалея! Я не хочу Фалалея, я ненавижу Фалалея, я плюю на Фалалея, я раздавлю Фала- лея, и, если б надо было выбирать, то я полюблю скорее Асмодея, чем Фа- лалея! Поди, поди сюда, мой всегдашний истязатель, поди сюда! - закричал он, вдруг обратившись к Фалалею, самым невиннейшим образом выглядывавше- му на цыпочках из-за толпы, окружавшей Фому Фомича, - поди сюда! Я дока- жу вам, полковник, - кричал Фома, притягивая к себе рукой Фалалея, обес- памятевшего от страха, - я докажу вам справедливость слов моих о всег- дашних насмешках и кукишах! Скажи, Фалалей, и скажи правду: что видел ты во сне сегодняшнюю ночь? Вот увидите, полковник, увидите ваши плоды! Ну, Фалалей, говори!

Бедный мальчик, дрожавший от страха, обводил кругом отчаянный взгляд, ища хоть в ком-нибудь своего спасения; но все только трепетали и с ужа- сом ждали его ответа.

- Ну же, Фалалей, я жду!

Вместо ответа Фалалей сморщил лицо, растянул свой рот и заревел, как теленок.

- Полковник! видите ли это упорство? Неужели оно натуральное? В пос- ледний раз обращаюсь к тебе, Фалалей, скажи: какой сон ты видел сегодня?

- Про...

- Скажи, что меня видел, - подсказывал Бахчеев.

- Про ваши добродетели-с! - подсказал на другое ухо Ежевикин.

Фалалей только оглядывался.

- Про... про ваши доб... про белого бы-ка! - промычал он наконец и залился горючими слезами.

Все ахнули. Но Фома Фомич был в припадке необыкновенного великодушия.

- По крайней мере, я вижу твою искренность, Фалалей, - сказал он, - искренность, которой не замечаю в других. Бог с тобою! Если ты нарочно дразнишь меня этим сном, по навету других, то бог воздаст и тебе и дру- гим. Если же нет, то уважаю твою искренность, ибо даже в последнем из созданий, как ты, я привык различать образ и подобие божие... Я прощаю тебя, Фалалей! Дети мои, обнимите меня, я остаюсь!..

"Остается!" - вскричали все с восторгом.

- Остаюсь и прощаю. Полковник, наградите Фалалея сахаром: пусть не плачет он в такой день всеобщего счастья.

Разумеется, такое великодушие нашли изумительным. Так заботиться, в такую минуту и - о ком же? о Фалалее! Дядя бросился исполнять приказание о сахаре. Тотчас же, бог знает откуда, в руках Прасковьи Ильиничны яви- лась серебряная сахарница. Дядя вынул было дрожавшею рукой два куска, потом три, потом уронил их, наконец видя, что ничего не в состоянии сде- лать от волнения:

- Э! - вскричал он, - уж для такого дня! Держи, Фалалей! - и высыпал ему за пазуху всю сахарницу.

- Это тебе за искренность, - прибавил он, в виде нравоучения.

- Господин Коровкин, - доложил вдруг появившийся в дверях Видоплясов.

Произошла маленькая суета. Посещение Коровкина было, очевидно, некс- тати. Все вопросительно посмотрели на дядю.

- Коровкин! - вскричал дядя в некотором замешательстве. - Конечно, я рад... - прибавил он, робко взглядывая на Фому, - но уж, право, не знаю, просить ли его теперь - в такую минуту. Как ты думаешь, Фома?

- Ничего, ничего! - благосклонно проговорил Фома, - пригласите и Ко- ровкина; пусть и он участвует во всеобщем счастье.

Словом, Фома Фомич был в ангельском расположении духа.

- Почтительнейше осмелюсь доложить-с, - заметил Видоплясов, - что Ко- ровкин изволят находиться не в своем виде-с.

- Не в своем виде? как? Что ты врешь? - вскричал дядя.

- Точно так-с: не в трезвом состоянии души-с...

Но прежде чем дядя успел раскрыть рот, покраснеть, испугаться и скон- фузиться до последней степени, последовало и разрешение загадки. В две- рях появился сам Коровкин, отвел рукой Видоплясова и предстал пред изум- ленною публикой. Это был невысокий, но плотный господин лет сорока, с темными волосами и с проседью, выстриженный под гребенку, с багровым, круглым лицом, с маленькими, налитыми кровью глазами, в высоком волося- ном галстухе, застегнутом сзади пряжкой, во фраке необыкновенно истас- канном, в пуху и в сене, и сильно лопнувшем под мышкой, в pantalon impossible и при фуражке, засаленной до невероятности, которую он держал на отлете. Этот господин был совершенно пьян. Выйдя на средину комнаты, он остановился, покачиваясь и тюкая вперед носом, в пьяном раздумье: по- том медленно во весь рот улыбнулся.

- Извините, господа, - проговорил он, - я... того... (тут он щелкнул по воротнику) получил!

Генеральша немедленно приняла вид оскорбленного достоинства. Фома, сидя в кресле, иронически обмеривал взглядом эксцентрического гостя. Бахчеев смотрел на него с недоумением, сквозь которое проглядывало, од- нако, некоторое сочувствие. Смущение же дяди было невероятное; он всею душою страдал за Коровкина.

- Коровкин! - начал было он, - послушайте!

- Атанде-с, - прервал Коровкин. Рекомендуясь: дитя природы... Но что я вижу? Здесь дамы... А зачем же ты не сказал мне, подлец, что у тебя здесь дамы? - прибавил он, с плутовскою улыбкою смотря на дядю, - ниче- го? не робей!.. представимся и прекрасному полу... Прелестные дамы! - начал он, с трудом ворочая язык и завязывая на каждом слове, - вы видите несчастного, который... ну, да уж и так далее... Остальное не договари- вается... Музыканты! польку!

- А не хотите ли заснуть? - спросил Мизинчиков, спокойно подходя к Коровкину.

- Заснуть? Да вы с оскорблением говорите?

- Нисколько. Знаете, с дороги полезно...

- Никогда! - с негодованием отвечал Коровкин. - Ты думаешь, я пьян? - нимало... А впрочем, где у вас спят?

- Пойдемте, я вас сейчас проведу.

- Куда? в сарай? Нет, брат, не надуешь! Я уж там ночевал... А впро- чем, веди... С хорошим человеком отчего не пойти?.. Подушки не надо; во- енному человеку не надо подушки. А ты мне, брат, диванчик, диванчик со- чини... Да, слушай, - прибавил он останавливаясь, - ты, я вижу, малый теплый; сочини-ка ты мне того... понимаешь? ромео, так только, чтоб муху задавить... единственно, чтоб муху задавить, одну, то есть рюмочку.