Татьяна Ивановна была в таком восторге, что в эту минуту, по крайней мере, невозможно, даже жаль было ей возражать. На это и не решились, а отложили до другого времени. Она бросилась целовать генеральшу, Перепе- лицыну - всех нас. Бахчеев почтительнейшим образом протеснился к ней и попросил и у ней ручку.

- Матушка ты моя! голубушка ты моя! прости ты меня, дурака, за давеш- нее: не знал я твоего золотого сердечка!

- Безумец! я давно тебя знаю, - с восторженною игривостью пролепетала Татьяна Ивановна, ударила Степана Алексеевича по носу перчаткой и порх- нула от него, как зефир, задев его своим пышным платьем. Толстяк почти- тельно посторонился.

- Достойнейшая девица! - проговорил он с умилением. - А нос-то немцу ведь подклеили! - шепнул он мне конфиденциально, радостно смотря мне в глаза.

- Какой нос? какому немцу? - спросил я в удивлении.

- А вот выписному-то, что ручку-то у своей немки целует, а та слезу платком вытирает. Евдоким у меня починил вчера еще; а давеча, как воро- тились с погони, я и послал верхового... Скоро привезут. Превосходная вещь!

- Фома! - вскричал дядя, в исступленном восторге, - ты виновник наше- го счастья! Чем могу я воздать тебе?

- Ничем, полковник, - отвечал Фома с постной миной. - Продолжайте не обращать на меня внимания и будьте счастливы без Фомы.

Он был, очевидно, пикирован: среди всеобщих излияний о нем как будто и забыли.

- Это все от восторга, Фома! - вскричал дядя. - Я, брат, уж и не пом- ню, где и стою. Слушай, Фома: я обидел тебя. Всей жизни моей, всей крови моей недостанет, чтоб удовлетворить твою обиду, и потому я молчу, даже не извиняюсь. Но если когда-нибудь тебе понадобится моя голова, моя жизнь, если надо будет броситься за тебя в разверстую бездну, то повеле- вай и увидишь... Я больше ничего не скажу, Фома.

И дядя махнул рукой, вполне сознавая невозможность прибавить что-ни- будь еще, что б сильнее могло выразить его мысль. Он только глядел на Фому благодарными, полными слез глазами.

- Вот они какие ангелы-с! - пропищала, в свою очередь, в похвалу Фоме девица Перепелицына.

- Да, да! - подхватила Сашенька, - я и не знала, что вы такой хороший человек, Фома Фомич, и была к вам непочтительна. А вы простите меня, Фо- ма Фомич, и уж будьте уверены, что я буду вас всем сердцем любить. Если б вы знали, как я теперь вас почитаю!

- Да, Фома! - подхватил Бахчеев, - прости и ты меня, дурака! не знал я тебя, не знал! Ты, Фома Фомич, не только ученый, но и - просто герой! Весь дом мой к твоим услугам. А лучше всего приезжай-ка, брат, ко мне послезавтра, да уж и с матушкой-генеральшей, да уж и с женихом и невес- той, - да чего тут! всем домом ко мне! то есть вот как пообедаем, - за- ранее не похвалюсь, а одно скажу: только птичьего молока для вас не дос- тану! Великое слово даю!

Среди этих излияний подошла к Фоме Фомичу и Настенька и, без дальних слов, крепко обняла его и поцеловала.

- Фома Фомич! - сказала она, - вы наш благодетель; вы столько для нас сделали, что я и не знаю, чем вам заплатить за все это, а только знаю, что буду для вас самой нежной, самой почтительной сестрой...

Она не могла договорить, слезы заглушили слова ее. Фома поцеловал ее в голову и сам прослезился.

- Дети мои, дети моего сердца! - сказал он. - Живите, цветите и в ми- нуты счастья вспоминайте когда-нибудь про бедного изгнанника! Про себя же скажу, что несчастье есть, может быть, мать добродетели. Это сказал, кажется, Гоголь, писатель легкомысленный, но у которого бывают иногда зернистые мысли. Изгнание есть несчастье! Скитальцем пойду я теперь по земле с моим посохом, и кто знает? может быть, через несчастья мои я стану еще добродетельнее! Эта мысль - единственное оставшееся мне утеше- ние!

- Но... куда же ты уйдешь, Фома? - в испуге вскричал дядя.

Все вздрогнули и устремились к Фоме.

- Но разве я могу оставаться в вашем доме после давешнего вашего пос- тупка, полковник? - спросил Фома с необыкновенным достоинством.

Но ему не дали говорить: общие крики заглушили слова его. Его усадили в кресло; его упрашивали, его оплакивали, и уж не знаю, что еще с ним делали. Конечно, и в мыслях его не было выйти из "этого дома", так же как и давеча не было, как не было и вчера, как не было и тогда, когда он копал в огороде. Он знал, что теперь его набожно остановят, уцепятся за него, особенно когда он всех осчастливил, когда все в него снова уверо- вали, когда все готовы были носить его на руках и почитать это за честь и за счастье. Но, вероятно, давешнее, малодушное его возвращение, когда он испугался грозы, несколько щекотало его амбицию и подстрекало его еще как- нибудь погеройствовать; а главное - предстоял такой соблазн поло- маться; можно было так хорошо поговорить, расписать, размазать, расхва- лить самого себя, что не было никакой возможности противиться искушению. Он и не противился; он вырывался от непускавших его; он требовал своего посоха, молил, чтоб отдали ему его свободу, чтоб отпустили его на все четыре стороны; что он в "этом доме" был обесчещен, избит; что он воро- тился для того, чтоб составить всеобщее счастье; что может ли он, нако- нец, оставаться в "доме неблагодарности и есть щи, хотя и сытые, но приправленные побоями"? Наконец он перестал вырываться. Его снова усади- ли в кресло; но красноречие его не прерывалось.

- Разве не обижали меня здесь? - кричал он, - разве не дразнили меня здесь языком? разве вы, вы сами, полковник, подобно невежественным детям мещан на городских улицах, не показывали мне ежечасно шиши и кукиши? Да, полковник! я стою за это сравнение, потому что если вы и не показывали мне их физически, то, все равно, это были нравственные кукиши; а нравственные кукиши, в иных случаях, даже обиднее физических. Я уже не говорю о побоях...

- Фома, Фома! - вскричал дядя, - не убивай меня этим воспоминанием! Я уж говорил тебе, что всей крови моей недостаточно, чтоб омыть эту обиду. Будь же великодушен! забудь, прости и останься созерцать наше счастье! Твои плоды, Фома!..