- Фома, Фома!.. ты, впрочем, не очень распространяйся, Фома! - вскри- чал дядя, с беспокойством смотря на страдальческое выражение в лице Нас- теньки.

- Не столько невинность и доверчивость этой особы, сколько ее неопыт- ность смущала меня, - продолжал Фома, как будто и не слыхав предостере- жения дяди. - Я видел, что нежное чувство расцветает в ее сердце, как вешняя роза, и невольно припоминал Петрарку, сказавшего, что "невинность так часто бывает на волосок от погибели". Я вздыхал, стонал, и хотя за эту девицу, чистую, как жемчужина, я готов был отдать всю кровь мою на поруки, но кто мог мне поручиться за вас, Егор Ильич? Зная необузданное стремление страстей ваших, зная, что вы всем готовы пожертвовать для ми- нутного их удовлетворения, я вдруг погрузился в бездну ужаса и опасений насчет судьбы наиблагороднейшей из девиц...

- Фома! неужели ты мог это подумать? - вскричал дядя.

- С замиранием моего сердца я следил за вами. Если хотите узнать о том, как я страдал, спросите у Шекспира: он расскажет вам в своем "Гам- лете" о состоянии души моей. Я сделался мнителен и ужасен. В беспо- койстве моем, в негодовании моем я видел все в черном цвете, и это был не тот "черный цвет", о котором поется в известном романсе, - будьте уверены! Оттого-то и видели вы мое тогдашнее желание удалить ее из этого дома: я хотел спасти ее; оттого-то и видели вы меня во все последнее время раздражительным и злобствующим на весь род человеческий, О! кто примирит меня теперь с человечеством? Чувствую, что я, может быть, был взыскателен и несправедлив к гостям вашим, к племяннику вашему, к госпо- дину Бахчееву, требуя от него астрономии; но кто обвинит меня за тогдаш- нее состояние души моей? Ссылаясь опять на Шекспира, скажу, что будущ- ность представлялась мне как мрачный омут неведомой глубины, на дне ко- торого лежал крокодил. Я чувствовал, что моя обязанность предупредить несчастие, что я поставлен, что я произведен для этого, - и что же? вы не поняли наиблагороднейших побуждений души моей и платили мне во все это время злобой, неблагодарностью, насмешками, унижениями...

- Фома! если так... конечно, я чувствую... - вскричал дядя в чрезвы- чайном волнении.

- Если вы действительно чувствуете, полковник, то благоволите дослу- шать, а не прерывать меня. Продолжаю: вся вина моя, следственно, состоя- ла в том, что я слишком убивался о судьбе и счастье этого дитяти; ибо она еще дитя перед вами. Высочайшая любовь к человечеству сделала меня в это время каким-то бесом гнева и мнительности. Я готов был кидаться на людей и терзать их. И знаете ли, Егор Ильич, что все поступки ваши, как нарочно, поминутно подтверждали мою мнительность и удостоверяли меня во всех подозрениях моих? Знаете ли, что вчера, когда вы осыпали меня своим золотом, чтоб удалить меня от себя, я подумал: "Он удаляет от себя в ли- це моем свою совесть, чтоб удобнее совершить преступление..."

- Фома, Фома! неужели ты это думал вчера? - с ужасом вскричал дядя. - Господи боже, а я-то ничего и не подозревал!

- Само небо внушило мне эти подозрения, - продолжал Фома. - И решите сами, что мог я подумать, когда слепой случай привел меня в тот же вечер к той роковой скамейке в саду? Что почувствовал я в эту минуту - о боже! - увидев наконец собственными своими глазами, что все подозрения мои оп- равдались вдруг самым блистательным образом? Но мне еще оставалась одна надежда, слабая, конечно, но все же надежда - и что же? Сегодня утром вы разрушаете ее сами в прах и в обломки! Вы присылаете мне письмо ваше; вы выставляете намерение жениться; умоляете не разглашать... " Но почему же, - подумал я, - почему же он написал именно теперь, когда уже я зас- тал его, а не прежде? Почему же прежде он не прибежал ко мне, счастливый и прекрасный - ибо любовь украшает лицо, - почему не бросился он тогда в мои объятия, не заплакал на груди моей слезами беспредельного счастья и не поведал мне всего, всего?" Или я крокодил, который бы только сожрал вас, а не дал бы вам полезного совета? Или я какой-нибудь отвратительный жук, который бы только укусил вас, а не способствовал вашему счастью? "Друг ли я его или самое гнуснейшее из насекомых?" - вот вопрос, который я задал себе нынче утром! "Для чего, наконец, - думал я, - для чего же выписывал он из столицы своего племянника и сватал его к этой девице, как не для того, чтоб обмануть и нас, и легкомысленного племянника, а между тем втайне продолжать преступнейшее из намерений?" Нет, полковник, если кто утвердил во мне мысль, что взаимная любовь ваша преступна, то это вы сами, и одни только вы! Мало того, вы преступник и перед этой де- вицей, ибо ее, чистую и благонравную, через вашу же неловкость и эгоис- тическую недоверчивость вы подвергли клевете и тяжким подозрениям!

Дядя молчал, склонив голову: красноречие Фомы, видимо, одержало верх над всеми его возражениями, и он уже сознавал себя полным преступником. Генеральша и ее общество молча и с благоговением слушали Фому, а Перепе- лицына с злобным торжеством смотрела на бедную Настеньку.

- Пораженный, раздраженный, убитый, - продолжал Фома, - я заперся се- годня на ключ и молился, да внушит мне бог правые мысли! Наконец положил я: в последний раз и публично испытать вас. Я, может быть, слишком горя- чо принялся, может быть, слишком предался моему негодованию; но за бла- городнейшие побуждения мои вы вышвырнули меня из окошка! Падая из окош- ка, я думал про себя: "Вот так-то всегда на свете вознаграждается добро- детель!" Тут я ударился оземь и затем едва помню, что со мною дальше случилось!

Визги и стоны прервали Фому Фомича при этом трагическом воспоминании. Генеральша бросилась было к нему с бутылкой малаги в руках, которую она только что перед этим вырвала из рук воротившейся Прасковьи Ильиничны, но Фома величественно отвел рукой и малагу и генеральшу.

- Остановитесь! - вскричал он, - мне надо кончить. Что случилось пос- ле моего падения - не знаю. Знаю только одно, что теперь, мокрый и гото- вый схватить лихорадку, я стою здесь, чтоб составить ваше обоюдное счастье. Полковник! по многим признакам, которых я не хочу теперь объяс- нять, я уверился наконец, что любовь ваша была чиста и даже возвышенна, хотя вместе с тем и преступно недоверчива. Избитый, униженный, подозре- ваемый в оскорблении девицы, за честь которой я, как рыцарь средних ве- ков, готов пролить до капли всю кровь мою, - я решаюсь теперь показать вам, как мстит за свои обиды Фома Опискин. Протяните мне вашу руку, пол- ковник!

- С удовольствием, Фома! - вскричал дядя, - и так как ты вполне объяснился теперь о чести благороднейшей особы, то... разумеется... вот тебе рука моя, Фома, вместе с моим раскаянием...