- Куда это меня привели? - проговорил наконец Фома голосом умирающего за правду человека.

- Проклятая размазня! - прошептал подле меня Мизинчиков, - точно не видит, - куда его привели. Вот ломаться-то теперь будет!

- Ты у нас, Фома, ты в кругу своих! - вскричал дядя. - Ободрись, ус- покойся! И, право, переменил бы ты теперь костюм, - Фома, а то заболе- ешь... Да не хочешь ли подкрепиться - а? так, эдак... рюмочку маленькую чего-нибудь, чтоб согреться...

- Малаги бы я выпил теперь, - простонал Фома, снова закрывая глаза.

- Малаги? навряд ли у нас и есть! - сказал дядя, с беспокойством смотря на Прасковью Ильиничну.

- Как не быть! - подхватила Прасковья Ильинична, - целые четыре бу- тылки остались, - и тотчас же, гремя ключами, побежала за малагой, на- путствуемая криками всех дам, облепивших Фому, как мухи варенье. Зато господин Бахчеев был в самой последней степени негодования.

- Малаги захотел! - проворчал он чуть не вслух. - И вина-то такого спросил, что никто не пьет! Ну, кто теперь пьет малагу, кроме такого же, как он, подлеца? Тьфу, вы, проклятые! Ну, я-то чего тут стою? чего я-то тут жду?

- Фома! - начал дядя, сбиваясь на каждом слове, - вот теперь... когда ты отдохнул и опять вместе с нами... то есть, я хотел сказать, Фома, что понимаю, как давеча, обвинив, так сказать, невиннейшее создание...

- Где, где она, моя невинность? - подхватил Фома, как будто был в жа- ру и в бреду, - где золотые дни мои? где ты, мое золотое детство, когда я, невинный и прекрасный, бегал по полям за весенней бабочкой? где, где это время? Воротите мне мою невинность, воротите ее!..

И Фома, растопырив руки, обращался ко всем поочередно, как будто не- винность его была у кого-нибудь из нас в кармане. Бахчеев готов был лоп- нуть от гнева.

- Эк чего захотел! - проворчал он с яростью. - Подайте ему его невин- ность! Целоваться, что ли, он с ней хочет? Может, и мальчишкой-то был уж таким же разбойником, как и теперь! присягну, что был.

- Фома!.. - начал было опять дядя.

- Где, где они, те дни, когда я еще веровал в любовь и любил челове- ка? - кричал Фома, - когда я обнимался с человеком и плакал на груди его? а теперь - где я? где я?

- Ты у нас, Фома, успокойся! - крикнул дядя, - а я вот что хотел тебе сказать, Фома...

- Хоть бы вы-то уж теперь помолчали-с, - прошипела Перепелицына, злобно сверкнув своими змеиными глазками.

- Где я? - продолжал Фома, - кто кругом меня? Это буйволы и быки, устремившие на меня рога свои. Жизнь, что же ты такое? Живи, живи, будь обесчещен, опозорен, умален, избит, и когда засыплют песком твою могилу, тогда только опомнятся люди, и бедные кости твои раздавят монументом!

- Батюшки, о монументах заговорил! - прошептал Ежевикин, сплеснув ру- ками.

- О, не ставьте мне монумента! - кричал Фома, - не ставьте мне его! Не надо мне монументов! В сердцах своих воздвигните мне монумент, а бо- лее ничего не надо, не надо, не надо!

- Фома! - прервал дядя, - полно! успокойся! нечего говорить о мону- ментах. Ты только выслушай... Видишь, Фома, я понимаю, что ты, может быть, так сказать, горел благородным огнем, упрекая меня давеча; но ты увлекся, Фома, за черту добродетели - уверяю тебя, ты ошибся, Фома...

- Да перестанете ли вы-с? - запищала опять Перепелицына, - убить, что ли, вы несчастного человека хотите-с, потому что они в ваших руках-с?..

Вслед за Перепелицыной встрепенулась и генеральша, а за ней и вся ее свита; все замахали на дядю руками, чтоб он остановился.

- Анна Ниловна, молчите вы сами, а я знаю, что говорю! - с твердостью отвечал дядя. - Это дело святое! дело чести и справедливости. Фома! ты рассудителен, ты должен сей же час испросить прощение у благороднейшей девицы, которую ты оскорбил.

- У какой девицы? какую девицу я оскорбил? - проговорил Фома, в недо- умении обводя всех глазами, как будто совершенно забыв все происшедшее и не понимая, о чем идет дело.

- Да, Фома, и если ты теперь сам, своей волей, благородно сознаешься в вине своей, то, клянусь тебе, Фома, я паду к ногам твоим, и тогда...

- Кого же я оскорбил? - вопил Фома, - какую девицу? Где она? где эта девица? Напомните мне хоть что-нибудь об этой девице!..

В эту минуту Настенька, смущенная и испуганная, подошла к Егору Ильичу и дернула его за рукав.

- Нет, Егор Ильич, оставьте его, не надо извинений! к чему это все? - говорила она умоляющим голосом. - Бросьте это!..

- А! Теперь я припоминаю! - вскричал Фома. - Боже! я припоминаю! О, помогите, помогите мне припоминать! - просил он, по-видимому, в ужасном волнении. - Скажите: правда ли, что меня изгнали отсюда, как шелудивей- шую из собак? Правда ли, что молния поразила меня? Правда ли, что меня вышвырнули отсюда с крыльца? Правда ли, правда ли это?

Плач и вопли дамского пола были красноречивейшим ответом Фоме Фомичу.

- Так, так! - твердил он, - я припоминаю... я припоминаю теперь, что после молнии и падения моего я бежал сюда, преследуемый громом, чтоб ис- полнить свой долг и исчезнуть навеки! Приподымите меня! Как ни слаб я теперь, но должен исполнить свою обязанность.

Его тотчас приподняли с кресла. Фома стал в положение оратора и про- тянул свою руку.

- Полковник! - вскричал он, - теперь я очнулся совсем; гром еще не убил во мне умственных способностей; осталась, правда, глухота в правом ухе, происшедшая, может быть, не столько от грома, сколько от падения с крыльца... Но что до этого! И какое кому дело до правого уха Фомы!

Последним словам своим Фома придал столько печальной иронии и сопро- вождал их такою жалобною улыбкою, что стоны тронутых дам раздались сно- ва. Все они с укором, а иные с яростью смотрели на дядю, уже начинавшего понемногу уничтожаться перед таким согласным выражением всеобщего мне- ния. Мизинчиков плюнул и отошел к окну. Бахчеев все сильнее и сильнее подталкивал меня локтем; он едва стоял на месте.

- Теперь слушайте же все мою исповедь! - возопил Фома, обводя всех гордым и решительным взглядом, - а вместе с тем и решите судьбу несчаст- ного Опискина. Егор Ильич! давно уже я наблюдал за вами, наблюдал с за- миранием моего сердца и видел все, все, тогда как вы еще и не подозрева- ли, что я наблюдаю за вами. Полковник! я, может быть, ошибался, но я знал ваш эгоизм, ваше неограниченное самолюбие, ваше феноменальное слас- толюбие, и кто обвинит меня, что я поневоле затрепетал о чести наиневин- нейшей из особ?