- Я, брат, к тебе на минутку, - начал он торопливо, - спешил сооб- щить... Я уже все разузнал. Никто из них сегодня даже у обедни не был, кроме Илюши, Саши да Настеньки. Маменька, говорят, была в судорогах. От- тирали; насилу оттерли. Теперь положено собираться к Фоме, и меня зовут. Не знаю только, поздравлять или нет Фому с именинами-то, - важный пункт! И, наконец, как-то они примут весь этот пассаж? Ужас, Сережа, я уж пред- чувствую...

- Напротив, дядюшка, - заспешил я в свою очередь, - все превосходно устроивается. Ведь уж теперь вам никак нельзя жениться на Татьяне Ива- новне - это одно чего стоит! Я вам еще дорогою это хотел объяснить.

- Так так, друг мой. Но все это не то; во всем этом, конечно, перст божий, как ты говоришь; но я не про то... Бедная Татьяна Ивановна! ка- кие, однако ж, с ней пассажи случаются!.. Подлец, подлец Обноскин! А впрочем, что ж говорю "подлец"? я разве не то же бы самое сделал, женясь на ней?.. Но, впрочем, я все не про то... Слышал ты, что кричала давеча эта негодяйка, Анфиса, про Настю?

- Слышал, дядюшка. Догадались ли вы теперь, что надо спешить?

- Непременно, и во что бы ни стало! - отвечал дядя. - Торжественная минута наступила. Только мы, брат, об одном вчера с тобой не подумали, а я после всю ночь продумал: пойдет ли она-то за меня, - вот что?

- Помилосердуйте, дядюшка! Когда сама сказала, что любит...

- Друг ты мой, да ведь тут же прибавила, что "ни за что не выйду за вас".

- Эх, дядюшка! это так только говорится; к тому же обстоятельства се- годня не те.

- Ты думаешь? Нет, брат Сергей, это дело деликатное, ужасно деликат- ное! Гм!.. А знаешь, хоть и тосковал я, а как-то всю ночь сердце сосало от какого-то счастия!.. Ну, прощай, лечу. Ждут; я уж и так опоздал. Только так забежал, слово с тобой перебросить. Ах, боже мой! - вскричал он, возвращаясь, - главное-то я и забыл! Знаешь что: ведь я ему писал, Фоме-то!

- Когда?

- Ночью; а утром, чем свет, и письмо отослал с Видоплясовым. Я, бра- тец, все изобразил, на двух листах, все рассказал, правдиво и откровен- но, - словом, что я должен, то есть непременно должен, - понимаешь? - сделать предложение Настеньке. Я умолял его не разглашать о свидании в саду и обращался ко всему благородству его души, чтоб помочь мне у ма- меньки. Я, брат, конечно, худо написал, но я написал от всего моего сердца и, так сказать, облил моими слезами...

- И что ж? Никакого ответа?

- Покамест еще нет; только давеча, когда мы собирались в погоню, встретил его в сенях, по-ночному, в туфлях и в колпаке, - он спит в кол- паке, - куда-нибудь выходил. Ни слова не сказал, даже не взглянул. Я заглянул ему в лицо, эдак снизу, - ничего!

- Дядюшка, не надейтесь на него: нагадит он вам.

- Нет, нет, братец, не говори! - вскричал дядя, махая руками, - я уверен. К тому же ведь это уж последняя надежда моя. Он поймет; он оце- нит. Он брюзглив, капризен - не спорю; но когда дело дойдет до высшего благородства, тут-то он и засияет, как перл... именно, как перл. Это ты все оттого, Сергей, что ты еще не видал его в самом высшем благо- родстве... Но, боже мой! если он в самом деле разгласит вчерашнюю тайну, то... я уж и не знаю, что тогда будет, Сергей! Чему же остается и верить на свете? Но нет, он не может быть таким подлецом. Я подметки его не стою! Не качай головой, братец: это правда - не стою!

- Егор Ильич! маменька об вас беспокоются-с, - раздался снизу непри- ятный голос девицы Перепелицыной, которая, вероятно, успела подслушать в открытое окно весь наш разговор. - Вас по всему дому ищут-с и не могут найти-с.

- Боже мой, опоздал! Беда! - всполошился дядя. - Друг мой, ради Хрис- та, одевайся и приходи туда! Я ведь за этим и забежал к тебе, чтоб вмес- те пойти... Бегу, бегу, Анна Ниловна, бегу!

Оставшись один, я вспомнил о моей встрече давеча с Настенькой и был рад, что не рассказал о ней дяде: я бы расстроил его еще более. Предви- дел я большую грозу и не мог понять, каким образом дядя устроит свои де- ла и сделает предложение Настеньке. Повторяю: несмотря на всю веру в его благородство, я поневоле сомневался в успехе.

Однако ж надо было спешить. Я считал себя обязанным помогать ему и тотчас же начал одеваться; но как ни спешил, желая одеться получше, за- мешкался. Вошел Мизинчиков.

- Я за вами, - сказал он, - Егор Ильич вас просит немедленно.

- Идем!

Я был уже совсем готов. Мы пошли.

- Что там нового? - спросил я дорогою.

- Все у Фомы, в сборе, - отвечал Мизинчиков, - Фома не капризничает, что-то задумчив и мало говорит, сквозь зубы цедит. Даже поцеловал Илюшу, что разумеется, привело в восторг Егора Ильича. Еще давеча через Перепе- лицыну объявил, чтоб не поздравляли его с именинами и что он только хо- тел испытать... Старуха хоть и нюхает спирт, но успокоилась, потому что Фома покоен. О нашей истории никто ни полслова, как будто ее и не было; молчат, потому что Фома молчит. Он все утро не пускал к себе никого, хо- тя старуха давеча без нас всеми святыми молила, чтоб он к ней пришел для совещаний, да и сама ломилась к нему в дверь; но он заперся и отвечал, что молится за род человеческий или что-то в этом роде. Он что-то зате- вает: по лицу видно. Но так как Егор Ильич ничего не в состоянии узнать по лицу, то и находится теперь в полном восторге от кротости Фомы Фоми- ча: настоящий ребенок! Илюша какие-то стихи приготовил, и меня послали за вами.

- А Татьяна Ивановна?

- Что Татьяна Ивановна?

- Она там же? с ними?

- Нет; она в своей комнате, - сухо отвечал Мизинчиков. - Отдыхает и плачет. Может быть, и стыдится. У ней, кажется, теперь эта... гувернант- ка. Что это? гроза никак собирается. Смотрите, на небе-то!

- Кажется, гроза, - отвечал я, взглянув на черневшую на краю неба ту- чу.

В это время мы всходили на террасу.

- А признайтесь, каков Обноскин-то, - продолжал я, не могши утерпеть, чтоб не попытать на этом пункте Мизинчикова.