- Вы так не выйдете, Егор Ильич! - затрещала она снова. - По какому праву вы уводите силой Татьяну Ивановну? Вам досадно, что она избежала ваших гнусных сетей, которыми вы опутали ее вместе с вашей маменькой и с дураком Фомою Фомичом! Вам хотелось бы самому жениться из гнусного инте- реса. Извините-с, здесь благороднее думают! Татьяна Ивановна, видя, что против нее у вас замышляют, что ее губят, сама вверилась Павлуше. Она сама просила его, так сказать, спасти ее от ваших сетей; она принуждена была бежать от вас ночью - вот как-с! вот вы до чего ее довели! Так ли, Татьяна Ивановна? А если так, то как смеете вы врываться целой шайкой в благородный дворянский дом и силою увозить благородную девицу, несмотря на ее крики и слезы? Я не позволю! не позволю! Я не сошла с ума! .. Татьяна Ивановна останется, потому что так хочет! Пойдемте, Татьяна Ива- новна, нечего их слушать: это враги ваши, а не друзья! Не робейте, пой- демте! Я их тотчас же выпровожу!..

- Нет, нет! - закричала испуганная Татьяна Ивановна, - я не хочу, не хочу! Какой он муж? Я не хочу выходить замуж за вашего сына! Какой он мне муж?

- Не хотите? - взвизгнула Анфиса Петровна, задыхаясь от злости, - не хотите? Приехали, да и не хотите? В таком случае как же вы смели обманы- вать нас? В таком случае как же вы смели обещать ему, бежали с ним ночью, сами навязывались, ввели нас в недоумение, в расходы? Мой сын, может быть, благородную партию потерял из-за вас!.. Он, может быть, де- сятки тысяч приданого потерял из-за вас!.. Нет-с! Вы заплатите, вы долж- ны теперь заплатить: мы доказательства имеем: вы ночью бежали...

Но мы не дослушали этой тирады. Все разом, сгруппировавшись около дя- ди, мы двинулись вперед, прямо на Анфису Петровну, и вышли на крыльцо. Тотчас же подали коляску.

- Так делают одни только бесчестные люди, одни подлецы! - кричала Ан- фиса Петровна с крыльца в совершенном исступлении. - Я бумагу подам! вы заплатите... вы едете в бесчестный дом, Татьяна Ивановна! вы не можете выйти замуж за Егора Ильича; он под носом у вас держит гувернантку на содержании!..

Дядя задрожал, побледнел, закусил губу и бросился усаживать Татьяну Ивановну. Я зашел с другой стороны коляски и ждал своей очереди са- диться, как вдруг очутился подле меня Обноскин и схватил меня за руку.

- По крайней мере позвольте мне искать вашей дружбы! - сказал он, крепко сжимая мою руку и с каким-то отчаянным выражением в лице.

- Как это дружбы? - сказал я, занося ногу на подножку коляски.

- Так-с! Я еще вчера отличил в вас образованнейшего человека. Не су- дите меня... Меня собственно обольстила маменька, а я тут совсем в сто- роне. Я более имею наклонности к литературе - уверяю вас; а это все ма- менька...

- Верю, верю, - сказал я, - прощайте!

Мы уселись, и лошади поскакали. Крики и проклятия Анфисы Петровны еще долго звучали нам вслед, а из всех окон дома вдруг высунулись чьи-то не- известные лица и смотрели на нас с диким любопытством.

В коляске помещалось теперь нас пятеро; но Мизинчиков пересел на коз- лы, уступив свое прежнее место господину Бахчееву, которому пришлось те- перь сидеть прямо против Татьяны Ивановны. Татьяна Ивановна была очень довольна, что мы ее увезли, но все еще плакала. Дядя, как мог, утешал ее. Сам же он был грустен и задумчив: видно было, что бешеные слова Ан- фисы Петровны о Настеньке тяжело и больно отозвались в его сердце. Впро- чем, обратный путь наш кончился бы без всякой тревоги, если б только не было с нами господина Бахчеева.

Усевшись напротив Татьяны Ивановны, он стал точно сам не свой; он не мог смотреть равнодушно; ворочался на своем месте, краснел как рак и страшно вращал глазами; особенно когда дядя начинал утешать Татьяну Ива- новну, толстяк решительно выходил из себя и ворчал, как бульдог, которо- го дразнят. Дядя с опасением на него поглядывал. Наконец Татьяна Иванов- на, заметив необыкновенное состояние души своего визави, стала прис- тально в него всматриваться; потом посмотрела на нас, улыбнулась и вдруг, схватив свою омбрельку, грациозно ударила ею слегка господина Бахчеева по плечу.

- Безумец! - проговорила она с самой очаровательной игривостью и тот- час же закрылась веером.

Эта выходка была каплей, переполнивший сосуд.

- Что-о-о? - заревел толстяк, - что такое, мадам? Так ты уж и до меня добираешься!

- Безумец! безумец! - повторяла Татьяна Ивановна и вдруг захохотала и захлопала в ладоши.

- Стой! - закричал Бахчеев кучеру, - стой!

Остановились. Бахчеев отворил дверцу и поспешно начал вылезать из ко- ляски.

- Да что с тобой, Степан Алексеич? куда ты? - вскричал изумленный дя- дя.

- Нет, уж довольно с меня! - отвечал толстяк, дрожа от негодования, - прокисай все на свете! Устарел я, мадам, чтоб ко мне с амурами подъез- жать. Я, матушка, лучше уж на большой дороге помру! Прощай, мадам, ко- ман-ву-порте-ву!

И он в самом деле пошел пешком. Коляска поехала за ним шагом.

- Степан Алексеевич! - кричал дядя, выходя наконец из терпения, - не дурачься, полно, садись! ведь домой пора!

- И - ну вас! - проговорил Степан Алексеевич, задыхаясь от ходьбы, потому что, по толстоте своей, совсем разучился ходить.

- Пошел во весь опор! - закричал Мизинчиков кучеру. есть я вообще на- нимал квартиру... но это ничего, уверяю вас. Я буду знаком;

- Что ты, что ты, постой!.. - вскричал было дядя, но коляска уже пом- чалась. Мизинчиков не ошибся: немедленно получились желаемые плоды.

- Стой! стой! - раздался позади нас отчаянный вопль, - стой, разбой- ник! стой, душегубец ты эдакой!..

Толстяк наконец явился, усталый, полузадохшийся, с каплями пота на лбу, развязав галстух и сняв картуз. Молча и мрачно влез он в коляску, и в этот раз я уступил ему свое место; по крайней мере он не сидел напро- тив Татьяны Ивановны, которая в продолжение всей этой сцены покатывалась со смеху, била в ладоши и во весь остальной путь не могла смотреть рав- нодушно на Степана Алексеевича. Он же, с своей стороны, до самого дома не промолвил ни единого слова и упорно смотрел, как вертелось заднее ко- лесо коляски.

Был уже полдень, когда мы воротились в Степанчиково. Я прямо пошел в свой флигель, куда тотчас же явился Гаврила с чаем. Я бросился было расспрашивать старика, но, почти вслед за ним, вошел дядя и тотчас же выслал его.