Некоторое время мы все молчали. Дядя значительно посматривал на меня, но говорить со мной при всех не хотел. Он часто задумывался; потом, как будто пробуждаясь, вздрагивал и в волнении осматривался кругом. Мизинчи- ков был, по-видимому, спокоен, курил сигару и смотрел с достоинством несправедливо обиженного человека. Зато Бахчеев горячился за всех. Он ворчал себе под нос, глядел на всех и на все с решительным негодованием, краснел, пыхтел, беспрерывно плевал на сторону и никак не мог успоко- иться.

- Уверены ли вы, Степан Алексеич, что они поехали в Мишино? - спросил вдруг дядя. - Это, брат, двадцать верст отсюда, - прибавил он, обращаясь ко мне, - маленькая деревенька, в тридцать душ; недавно приобретена от прежних владельцев одним бывшим губернским чиновником. Сутяга, каких свет не производил! Так по крайней мере о нем говорят; может быть, и ошибочно. Степан Алексеич уверяет, что Обноскин именно туда ехал и что этот чиновник теперь ему помогает.

- А то как же? - вскричал Бахчеев, встрепенувшись. - Уж я говорю, что в Мишино. Только теперь его, в Мишине-то, может, уж Митькой звали, Об- носкина-то! Еще бы три часа на дворе попусту прокалякали!

- Не беспокойтесь, - заметил Мизинчиков, - застанем.

- Да, застанем! Небось он тебя дожидаться будет. Шкатулка-то в руках; был - да сплыл!

- Успокойся, Степан Алексеич, успокойся, догоним, - сказал дядя. - Они еще ничего не успели сделать, - увидишь, что так.

- Не успели сделать! - злобно переговорил господин Бахчеев. - Чего она не успеет наделать, даром что тихонькая! "Тихонькая, говорят, ти- хонькая!" - прибавил он тоненьким голоском, как будто кого-то передраз- нивая. - "Испытала несчастья". Вот она нам теперь пятки и показала, нес- частная-то! Вот и гоняйся за ней по большим дорогам, высуня язык ни свет ни заря! Помолиться человеку не дадут для божьего праздника. Тьфу!

- Да ведь она, однако ж, не малолетняя, - заметил я, - под опекой не состоит. Воротить ее нельзя, если сама не захочет. Как же мы будем?

- Разумеется, - отвечал дядя, - но она захочет - уверяю тебя. Это она теперь только так ... Только увидит нас, тотчас воротится, - отвечаю. Нельзя же, брат, оставить ее так, на произвол судьбы, в жертву; это, так сказать, долг ...

- Под опекой не состоит! - вскрикнул Бахчеев, немедленно на меня на- кидываясь. - Дура она, батюшка, набитая дура, - а не то, что под опекой не состоит. Я тебе о ней и говорить не хотел вчера, а намедни ошибкой зашел в ее комнату: смотрю, а она одна перед зеркалом руки в боки, эко- сез выплясывает! Да ведь как разодета: журнал, просто журнал! Плюнул да и отошел. Тогда же все предузнал, как по-писаному!

- К чему ж так обвинять? - заметил я с некоторою робостью. - Извест- но, что Татьяна Ивановна... не в полном своем здоровье... или, лучше сказать, у ней такая мания... Мне кажется, виноват один Обноскин, а не она.

- Не в полном своем здоровье! ну вот подите вы с ним! - подхватил толстяк, весь побагровев от злости. - Ведь поклялся же бесить человека! Со вчерашнего дня клятву такую дал! Дура она, отец мой, повторяю тебе, капитальная дура, а не то, что не в полном своем здоровье; сызмалетства на купидоне помешана! Вот и довел ее теперь купидон до последней точки. А про того, с бороденкой-то, и поминать нечего! Небось задувает теперь по всем по трем с денежками, динь- динь-динь, да посмеивается.

- Так неужели же вы в самом деле думаете, что он тотчас и бросит ее?

- А то как же? Небось таскать с собой станет такое сокровище? Да на что она ему? оберет ее да и посадит где-нибудь под куст, на дороге - и был таков, а она и сиди под кустом да нюхай цветочки!

- Ну, уж это ты увлекся, Степан, не так это будет! - вскричал дядя. - Впрочем, чего ж ты так сердишься? Дивлюсь я на тебя, Степан, тебе-то че- го?

- Да ведь я человек али нет? Ведь зло берет; вчуже берет. Ведь, я, может, ее же любя, говорю... Эх, прокисай все на свете! Ну зачем я прие- хал сюда? ну зачем я сворачивал? мне-то какое дело? мне-то какое дело?