- Понимаешь ли ты, - вскричал он в отчаянии, вскакивая со стула, - понимаешь ли ты, что они хотят ее погубить, осрамить, обесчестить; ищут предлога, чтоб бесчестие на нее всклепать и за это выгнать ее; а вот те- перь и нашелся предлог! Ведь они говорили, что она со мной гнусные связи имеет! ведь они, подлецы, говорили, что она с Видоплясовым имеет! Это все Анна Ниловна говорила. Что теперь будет? что завтра будет? Неужели расскажет Фома?

- Непременно расскажет, дядюшка.

- А если расскажет, если только расскажет... - проговорил он, закусы- вая губу и сжимая кулаки, - но нет, не верю! он не расскажет, он пой- мет... это человек высочайшего благородства! Он пощадит ее...

- Пощадит иль не пощадит, - отвечал я решительно, - но во всяком слу- чае ваша обязанность завтра же сделать предложение Настасье Евграфовне.

Дядя смотрел на меня неподвижно.

- Понимаете ли вы, дядюшка, что обесчестите девушку, если разнесется эта история? Понимаете ли вы, что вам надо предупредить беду как можно скорее; что вам надо смело и гордо посмотреть всем в глаза, гласно сде- лать предложение, плюнуть на их резоны и стереть Фому в порошок, если он заикнется против нее?

- Друг мой! - вскричал дядя, - я об этом думал, идя сюда!

- И как же решили?

- Неизменно! Я уж решился, прежде чем начал тебе рассказывать!

- Браво, дядюшка!

И я бросился обнимать его.

Долго мы говорили. Я выставил перед ним все резоны, всю неумолимую необходимость жениться на Настеньке, что, впрочем, он сам понимал еще лучше меня. Но красноречие мое было возбуждено. Я радовался за дядю. Долг подстрекал его, иначе бы он никогда не поднялся. Перед долгом же, перед обязанностью он благоговел. Но, несмотря на то, я решительно не понимал, как устроится это дело. Я знал и слепо верил, что дядя ни за что не отступит от того, что раз признал своею обязанностью; но мне как-то не верилось, чтоб у него достало силы восстать против своих до- машних. И потому я старался как можно более подстрекнуть и направить его и работал со всею юношескою горячностью.

- Тем более, тем более, - говорил я, - что теперь уже все решено и последние сомнения ваши исчезли! Случилось то, чего вы не ожидали, хотя в сущности все это видели и все прежде вас заметили: Настасья Евграфовна вас любит! Неужели же вы попустите, - кричал я, - чтоб эта чистая любовь обратилась для нее в стыд и позор?

- Никогда! Но, друг мой, неужели ж я буду наконец так счастлив? - вскричал дядя, бросаясь ко мне на шею. - И как это она полюбила меня, и за что? за что? кажется, во мне нет ничего такого... Я старик перед нею: вот уж не ожидал-то! ангел мой, ангел!.. Слушай, Сережа, давеча ты спра- шивал, не влюблен ли я в нее: имел ты какую-нибудь идею?

- Я видел только, дядюшка, что вы ее любите, как больше любить нельзя: любите и между тем сами про это не знаете. Помилуйте! выписывае- те меня, хотите женить меня на ней, единственно для того, чтоб она вам стала племянницей и чтоб иметь ее всегда при себе...

- А ты... а ты прощаешь меня, Сергей!

- Э, дядюшка!..

И он снова обнял меня.

- Смотрите же, дядюшка, все против вас: надо восстать и пойти против всех, и не далее, как завтра.

- Да... да, завтра! - повторил он несколько задумчиво, - и, знаешь, примемся за дело с мужеством, с истинным благородством души, с силой ха- рактера... именно с силой характера!

- Не сробейте, дядюшка!

- Не сробею, Сережа! Одно: не знаю, как начать, как приступить!

- Не думайте об этом, дядюшка. Завтрашний день все решит. Успокойтесь сегодня. Чем больше думать, тем хуже. А если Фома заговорит - немедленно его выгнать из дому и стереть его в порошок.

- А нельзя ли не выгонять? Я, брат, так решил: завтра же пойду к не- му, чем свет, все расскажу, вот как с тобой говорил: не может быть, чтоб он не понял меня; он благороден, он благороднейший из людей! Но вот что меня беспокоит: что если маменька предуведомила сегодня Татьяну Ивановну о завтрашнем предложении? Ведь это уж худо!

- Не беспокойтесь о Татьяне Ивановне, дядюшка.

И я рассказал ему сцену в беседке с Обноскиным. Дядя был в чрезвычай- ном удивлении. Я ни слова не упомянул о Мизинчикове.

- Фантасмагорическое лицо! истинно фантасмагорическое лицо! - вскри- чал он. - Бедная! Они подъезжают к ней, хотят воспользоваться ее просто- тою! Неужели Обноскин? Да ведь он же уехал... Странно, ужасно странно! Я поражен, Сережа... Это завтра же надо исследовать и принять меры... Но уверен ли ты совершенно, что это была Татьяна Ивановна?

Я отвечал, что хотя и не видел в лицо, но по некоторым причинам со- вершенно уверен, что это Татьяна Ивановна.

- Гм! Не интрижка ли с кем-нибудь из дворовых, а тебе показалось, что Татьяна Ивановна? Не Даша ли, садовника дочь? пролазливая девочка! Заме- чена, потому и говорю, что замечена. Анна Ниловна выследила... Да нет же, однако! Ведь он говорил, что жениться хочет. Странно! Странно!

Наконец мы расстались. Я обнял и благословил дядю. "Завтра, завтра, - повторял он, - все решится, - прежде чем ты встанешь, решится. Пойду к Фоме и поступлю с ним по-рыцарски, открою ему все, как родному брату, все изгибы сердца, всю внутренность. Прощай, Сережа. Ложись, ты устал; а я уж, верно, во всю ночь глаз не сомкну".

Он ушел. Я тотчас же лег, усталый и измученный донельзя. День был трудный. Нервы мои были расстроены, и, прежде чем заснул, я несколько раз вздрагивал и просыпался. Но как ни странны были мои впечатления при отходе ко сну, все-таки странность их почти ничего не значила перед ори- гинальностью моего пробуждения на другое утро.