Я говорил о дяде. Без объяснения этого замечательного характера (пов- торяю это), конечно, непонятно такое наглое воцарение Фомы Фомича в чу- жом доме; непонятна эта метаморфоза из шута в великого человека. Мало того, что дядя был добр до крайности - это был человек утонченной дели- катности, несмотря на несколько грубую наружность, высочайшего благо- родства, мужества испытанного. Я смело говорю "мужества": он не остано- вился бы перед обязанностью, перед долгом и в этом случае не побоялся бы никаких преград. Душою он был чист как ребенок. Это был действительно ребенок в сорок лет, экспансивный в высшей степени, всегда веселый, предполагавший всех людей ангелами, обвинявший себя в чужих недостатках и преувеличивавший добрые качества других до крайности, даже предпола- гавший их там, где их и быть не могло. Это был один из тех благородней- ших и целомудренных сердцем людей, которые даже стыдятся предположить в другом человеке дурное, торопливо наряжают своих ближних во все доброде- тели, радуются чужому успеху, живут, таким образом, постоянно в иде- альном мире, а при неудачах прежде всех обвиняют самих себя. Жертвовать собою интересам других - их призвание. Иной бы назвал его и малодушным, и бесхарактерным, и слабым. Конечно, он был слаб и даже уж слишком мягок характером, но не от недостатка твердости, а из боязни оскорбить, посту- пить жестоко, из излишнего уважения к другим и к человеку вообще. Впро- чем, бесхарактерен и малодушен он был единственно, когда дело шло о его собственных выгодах, которыми он пренебрегал в высочайшей степени, за что всю жизнь подвергался насмешкам, и даже нередко от тех, для которых жертвовал этими выгодами. Впрочем, он никогда не верил, чтоб у него были враги; они, однако ж, у него бывали, но он их как-то не замечал. Шуму и крику в доме он боялся как огня и тотчас же всем уступал и всему подчи- нялся. Уступал он из какого-то застенчивого добродушия, из какой-то стыдливой деликатности, "чтоб уже так", говорил он скороговоркою, отда- ляя от себя все посторонние упреки в потворстве и слабости - "чтоб уж так ... чтоб уж все были довольны и счастливы!" Нечего и говорить, что он готов был подчиниться всякому благородному влиянию. Мало того, ловкий подлец мог совершенно им овладеть и даже сманить на дурное дело, разуме- ется, замаскировав это дурное дело в благородное. Дядя чрезвычайно легко вверялся другим и в этом случае был далеко не без ошибок. Когда же, пос- ле многих страданий, он решался наконец увериться, что обманувший его человек бесчестен, то прежде всех обвинял себя, а нередко и одного себя. Представьте же себе теперь вдруг воцарившуюся в его тихом доме каприз- ную, выживавшую из ума идиотку неразлучно с другим идиотом - ее идолом, боявшуюся и ощутившую даже потребность вознаградить себя за все прошлое, - идиотку, перед которой дядя считал своею обязанностью благоговеть уже потому только, что она была мать его. Начали с того, что тотчас же дока- зали дяде, что он груб, нетерпелив, невежествен и, главное, эгоист в вы- сочайшей степени. Замечательно то, что идиотка-старуха сама верила тому, что она проповедовала. Да я думаю, и Фома Фомич также, по крайней мере отчасти. Убедили дядю и в том, что Фома ниспослан ему самим богом для спасения души его и для усмирения его необузданных страстей, что он горд, тщеславится своим богатством и способен попрекнуть Фому Фомича куском хлеба. Бедный дядя очень скоро уверовал в глубину своего падения, готов был рвать на себе волосы, просить прощения...

- Я, братец, сам виноват, - говорит он, бывало, кому-нибудь из своих собеседников, - во всем виноват! Вдвое надо быть деликатнее с человеком, которого одолжаешь... то есть... что я! какое одолжаешь!.. опять соврал! вовсе не одолжаешь; он меня, напротив, одолжает тем, что живет у меня, а не я его! Ну, а я попрекнул его куском хлеба!.. то есть я вовсе не поп- рекнул, но, видно, так, что-нибудь с языка сорвалось - у меня часто с языка срывается... Ну, и, наконец, человек страдал, делал подвиги; де- сять лет, несмотря ни на какие оскорбления, ухаживал за больным другом: все это требует награды! ну, наконец, и наука... писатель! образованней- ший человек! благороднейшее лицо - словом...

Образ Фомы, образованного и несчастного, в шутах у капризного и жес- токого барина, надрывал благородное сердце дяди сожалением и негодовани- ем. Все странности Фомы, все неблагородные его выходки дядя тотчас же приписывал его прежним страданиям, его унижению, его озлоблению... он тотчас же решил в нежной и благородной душе своей, что с страдальца нельзя и спрашивать как с обыкновенного человека; что не только надо прощать ему, но, сверх того, надо кротостью уврачевать его раны, восста- новить его, примирить его с человечеством. Задав себе эту цель, он восп- ламенился до крайности и уже совсем потерял способность хоть какую-ни- будь заметить, что новый друг его - сластолюбивая, капризная тварь, эго- ист, лентяй, лежебок - и больше ничего. В ученость же и в гениальность Фомы он верил беззаветно. Я и забыл сказать, что перед словом "наука" или "литература" дядя благоговел самым наивным и бескорыстнейшим обра- зом, хотя сам никогда и ничему не учился.

Это была одна из его капитальных и невиннейших странностей.

- Сочинение пишет! - говорит он, бывало, ходя на цыпочках еще за две комнаты до кабинета Фомы Фомича. - Не знаю, что именно, - прибавлял он с гордым и таинственным видом, - но уж, верно, брат, такая бурда... то есть в благородном смысле бурда. Для кого ясно, а для нас, брат, с тобой такая кувырколегия, что... Кажется, о производительных силах каких-то пишет - сам говорил. Это, верно, что-нибудь из политики. Да, грянет и его имя! Тогда и мы с тобой через него прославимся. Он, брат, мне это сам говорил...