- Ну, да уж ты молчи, Григорий! Фома тоже одобрил ... то есть не то чтоб одобрил, а видишь, какое соображение: что если, на случай, придется стихи печатать, так как Фома прожектирует, то такая фамилия, пожалуй, и повредит, - не правда ли?

- Так он стихи напечатать хочет, дядюшка?

- Печатать, братец. Это уж решено - на мой счет, и будет выставлено на заглавном листе: крепостной человек такого-то, а в предисловии Фоме от автора благодарность за образование. Посвящено Фоме. Фома сам предис- ловие пишет. Ну, так представь себе, если на заглавном-то листе будет написано: "Сочинения Видоплясова"...

- "Вопли Видоплясова-с", - поправил Видоплясов.

- Ну, вот видишь, еще и вопли! Ну, что за фамилия Видоплясов? Даже деликатность чувств возмущает; так и Фома говорил. А все эти критики, говорят, такие задорные, насмешники; Брамбеус, например ... Им ведь все нипочем! Просмеют за одну только фамилию; так, пожалуй, отчешут бока, что только почесывайся, - не правда ли? Вот я и говорю: по мне, пожалуй, какую хочешь поставь фамилию на стихах - псевдоним, что ли, называется - уж не помню: какой-то ним. Да нет, говорит, прикажите по всей дворне, чтоб меня уж и здесь навеки новым именем звали, так чтоб у меня, сооб- разно таланту, и фамилия была облагороженная ...

- Бьюсь об заклад, что вы согласились, дядюшка.

- Я, брат Сережа, чтоб уж только с ними не спорить: пускай себе! Зна- ешь, тогда между нами недоразумение такое было с Фомой. Вот у нас и пош- ло с тех пор, что неделя, то фамилия, и все такие нежные выбирает: Оле- андров, Тюльпанов... Подумай, Григорий, сначала ты просил, чтоб тебя на- зывали "Верный" - "Григорий Верный"; потом тебе же самому не понрави- лось, потому что какой-то балбес прибрал на это рифму "скверный". Ты жа- ловался; балбеса наказали. Ты две недели придумывал новую фамилию - сколько ты их перебрал, - наконец надумался, пришел просить, чтоб тебя звали "Уланов". Ну, скажи мне, братец, ну что может быть глупее Уланова? Я и на это согласился, вторичное приказание отдал о перемене твоей фами- лии в Уланова. Так только, братец, - прибавил дядя, обращаясь ко мне, - чтоб уж только отвязаться. Три дня ходил ты "Уланов". Ты все стены, все подоконники в беседке перепортил, расчеркиваясь карандашом: "Уланов". Ведь ее потом перекрашивали. Ты целую десть голландской бумаги извел на подписи: "Уланов, проба пера; Уланов, проба пера". Наконец, и тут неуда- ча: прибрали тебе рифму: "болванов". Не хочу болванова - опять перемена фамилии! Какую ты там еще прибрал, я уж и позабыл?

- Танцев-с, - отвечал Видоплясов. - Если уж мне суждено через фамилию мою плясуна собою изображать-с, так уж пусть было бы облагорожено по-иностранному: Танцев-с.

- Ну да, Танцев; согласился я, брат Сергей, и на это. Только уж тут они такую ему подыскали рифму, что и сказать нельзя! Сегодня опять при- ходит, опять выдумал что-то новое. Бьюсь об заклад, что у него есть на- готове новая фамилия. Есть иль нет, Григорий, признавайся!

- Я действительно давно уж хотел повергнуть к вашим стопам новое имя-с, облагороженное-с.

- Какое?

- Эссбукетов.

- И не стыдно, и не стыдно тебе, Григорий? фамилия с помадной банки! А еще умный человек называешься! Думал-то, должно быть, сколько над ней! Ведь это на духах написано.

- Помилуйте, дядюшка, - сказал я полушепотом, - да ведь это просто дурак, набитый дурак!

- Что ж делать, братец? - отвечал тоже шепотом дядя, - уверяют кру- гом, что умен и что это все в нем благородные свойства играют ...

- Да развяжитесь вы с ним, ради бога!

- Послушай, Григорий! ведь мне, братец, некогда, помилуй! - начал дя- дя каким-то просительным голосом, как будто боялся даже и Видоплясова. - Ну, рассуди, ну, где мне жалобами твоими теперь заниматься! Ты говоришь, что тебя опять они чем-то обидели? Ну, хорошо: вот тебе честное слово даю, что завтра все разберу, а теперь ступай с богом... Постой! что Фома Фомич?

- Почивать ложились-с. Сказали, что если будет кто об них спрашивать, так отвечать, что они на молитве сию ночь долго стоять намерены-с.

- Гм! Ну, ступай, братец, ступай! Видишь, Сережа, ведь он всегда при Фоме, так что даже его я боюсь. Да и дворня-то его потому и не любит, что он все о них Фоме переносит. Вот теперь ушел, а, пожалуй, завтра и нафискалит о чем-нибудь! А уж я, братец, там все так уладил, даже споко- ен теперь... К тебе спешил. Наконец-то я опять с тобой! - проговорил он с чувством, пожимая мне руку. - А ведь я думал, брат, что ты совсем рас- сердился и непременно улизнешь. Стеречь тебя посылал. Ну, слава богу, теперь! А давеча-то, Гаврила-то каково? да и Фалалей, и ты - все одно к одному! Ну, слава богу! наконец-то наговорюсь с тобой досыта. Сердце открою тебе. Ты, Сережа, не уезжай: ты один у меня, ты и Коровкин...

- Но, позвольте, что ж вы там такое уладили, дядюшка, и чего мне тут ждать после того, что случилось? Признаюсь, ведь у меня просто голова трещит!

- А у меня цела, что ли? Она, брат, у меня уж полгода теперь вальси- рует, голова-то моя! Но, слава богу! теперь все уладилось. Во-первых, меня простили, совершенно простили, с разными условиями, конечно; но уж я теперь почти совсем ничего не боюсь. Сашурку тоже простили. Саша-то, Саша-то, давеча-то... горячее сердечко! увлеклась немного, но золотое сердечко! Я горжусь этой девочкой, Сережа! Да будет над нею всегдашнее благословение божие. Тебя тоже простили, и даже, знаешь как? Можешь де- лать все, что тебе угодно, ходить по всем комнатам и в саду, и даже при гостях, - словом, все, что угодно; но только под одним условием, что ты ничего не будешь завтра сам говорить при маменьке и при Фоме Фомиче, - это непременное условие, то есть решительно ни полслова, - я уж обещался за тебя, - а только будешь слушать, что старшие... то есть я хотел ска- зать, что другие будут говорить. Они сказали, что ты молод. Ты, Сергей, не обижайся; ведь ты и в самом деле еще молод... Так и Анна Ниловна го- ворит...

Конечно, я был очень молод и тотчас же доказал это, закипев негодова- нием при таких обидных условиях.

- Послушайте, дядюшка, - вскричал я, чуть не задыхаясь, - скажите мне только одно и успокойте меня: я в настоящем сумасшедшем доме или нет?

- Ну вот, братец, уж ты сейчас и в критику! Уж и не можешь никак утерпеть, - отвечал опечаленный дядя. - Вовсе не в сумасшедшем, а так только, погорячились с обеих сторон. Но ведь согласись и ты, братец, как ты-то сам вел себя? Помнишь, что ты ему отмочил, - человеку, так ска- зать, почтенных лет?

- Такие люди не имеют почтенных лет, дядюшка.