- Вас простить? вы виноваты? - сказал Фома. - Но понимаете ли вы еще вину-то свою передо мною? Понимаете ли, что вы стали виноваты передо мной даже тем, что давали мне здесь кусок хлеба? Понимаете ли вы, что теперь одной минутой вы отравили ядом все те прошедшие куски, которые я употребил в вашем доме? Вы попрекнули меня сейчас этими кусками, каждым глотком этого хлеба, уже съеденного мною; вы мне доказали теперь, что я жил как раб в вашем доме, как лакей, как обтирка ваших лакированных са- погов! А между тем я, в чистоте моего сердца, думал до сих пор, что оби- таю в вашем доме как друг и как брат! Не сами ль, не сами ль вы змеиными речами вашими тысячу раз уверяли меня в этой дружбе, в этом братстве? Зачем же вы таинственно сплетали мне эти сети, в которые я попал, как дурак? Зачем же во мраке копали вы мне эту волчью яму, в которую теперь вы сами втолкнули меня? Зачем не поразили вы меня разом, еще прежде, од- ним ударом этой дубины? Зачем в самом начале не свернули вы мне головы, как какому-нибудь петуху, за то... ну, хоть, например, только за то, что он не несет яиц? Да, именно так! Я стою за это сравнение, полковник, хо- тя оно и взято из провинциального быта и напоминает собою тривиальный тон современной литературы; потому стою за него, что в нем видна вся бессмыслица обвинений ваших; ибо я столько же виноват перед вами, как и этот предполагаемый петух, не угодивший своему легкомысленному владельцу неснесеньем яиц! Помилуйте, полковник! разве платят другу иль брату деньгами - и за что же? главное, за что же? "На, дескать, возлюбленный брат мой, я обязан тебе: ты даже спасал мне жизнь: на тебе несколько иу- диных сребреников, но только убирайся от меня с глаз долой!" Как наивно! как грубо вы поступили со мною! Вы думали, что я жажду вашего золота, тогда как я питал одни райские чувства составить ваше благополучие. О, как разбили вы мое сердце! Благороднейшими чувствами моими вы играли, как какой-нибудь мальчишка в какую-нибудь свайку! Давно-давно, полков- ник, я уже предвидел все это, - вот почему я уже давным-давно задыхаюсь от вашего хлеба, давлюсь этим хлебом! вот почему меня давили ваши пери- ны, давили, а не лелеяли! вот почему ваш сахар, ваши конфекты были для меня кайеннским перцем, а не конфектами! Нет, полковник! живите один, благоденствуйте один и оставьте Фому идти своею скорбною дорогою, с меш- ком на спине. Так и будет, полковник!

- Нет, Фома, нет! так не будет, так не может быть! - простонал совер- шенно уничтоженный дядя.

- Да, полковник, да! именно так будет, потому что так должно быть. Завтра же ухожу от вас. Рассыпьте ваши миллионы, устелите весь путь мой, всю большую дорогу вплоть до Москвы кредитными билетами - и я гордо, презрительно пройду по вашим билетам; эта самая нога, полковник, растоп- чет, загрязнит, раздавит эти билеты, и Фома Опискин будет сыт одним бла- городством своей души! Я сказал и доказал! Прощайте, полковник. Про-щай-те, полковник!..

И Фома начал вновь подыматься с кресла.

- Прости, прости, Фома! забудь!.. - повторял дядя умоляющим голосом.

- "Прости"! Но к чему вам мое прощение? Ну, хорошо, положим, что я вас и прощу: я христианин; я не могу не простить; я и теперь уже почти вас простил. Но решите же сами: сообразно ли будет хоть сколько-нибудь с здравым смыслом и благородством души, если я хоть на одну минуту оста- нусь теперь в вашем доме? Ведь вы выгоняли меня!

- Сообразно, сообразно, Фома! уверяю тебя, что сообразно!

- Сообразно? Но равны ли мы теперь между собою? Неужели вы не понима- ете, что я, так сказать, раздавил вас своим благородством, а вы раздави- ли сами себя своим унизительным поступком? Вы раздавлены, а я вознесен. Где же равенство? А разве можно быть друзьями без такого равенства? Го- ворю это, испуская сердечный вопль, а не торжествуя, не возносясь над вами, как вы, может быть, думаете.

- Но я и сам испускаю сердечный вопль, Фома, уверяю тебя...

- И это тот самый человек, - продолжал Фома, переменяя суровый тон на блаженный, - тот самый человек, для которого я столько раз не спал по ночам! Сколько раз, бывало, в бессонные ночи мои, я вставал с постели, зажигал свечу и говорил себе: "Теперь он спит спокойно, надеясь на тебя. Не спи же ты, Фома, бодрствуй за него; авось выдумаешь еще что-нибудь для благополучия этого человека". Вот как думал Фома в свои бессонные ночи, полковник! и вот как заплатил ему этот полковник! Но довольно, до- вольно!

- Но я заслужу, Фома, я заслужу опять твою дружбу - клянусь тебе!

- Заслужите? а где же гарантия? Как христианин, я прощу и даже буду любить вас; но как человек, и человек благородный, я поневоле буду вас презирать. Я должен, я обязан вас презирать; я обязан во имя нравствен- ности, потому что - повторяю вам это - вы опозорили себя, а я сделал благороднейший из поступков. Ну, кто из ваших сделает подобный поступок? Кто из них откажется от такого несметного числа денег, от которых отка- зался, однако ж, нищий, презираемый всеми Фома, из любви к величию? Нет, полковник, чтоб сравниться со мной, вы должны совершить теперь целый ряд подвигов. А на какой подвиг способны вы, когда не можете даже сказать мне вы, как своему ровне, а говорите ты, как слуге?

- Фома, но ведь я по дружбе говорил тебе ты! - возопил дядя. - Я не знал, что тебе неприятно... Боже мой! но если б я только знал...

- Вы, - продолжал Фома, - вы, который не могли или, лучше сказать, не хотели исполнить самую пустейшую, самую ничтожнейшую из просьб, когда я вас просил сказать мне, как генералу, "ваше превосходительство"...

- Но, Фома, ведь это уже было, так сказать, высшее посягновение, Фо- ма.