- Друг мой! все кончено, все решено! - проговорил он каким-то траги- ческим полушепотом.

- Дядюшка, - сказал я, - я слышал какие-то крики.

- Крики, братец, крики; всякие были крики! Маменька в обмороке, и все это теперь вверх ногами. Но я решился и настою на своем. Я теперь уж ни- кого не боюсь, Сережа. Я хочу показать им, что и у меня есть характер, - и покажу! И вот нарочно послал за тобой, чтоб ты помог мне им пока- зать... Сердце мое разбито, Сережа... но я должен, я обязан поступить со всею строгостью. Справедливость неумолима!

- Но что же такое случилось, дядюшка?

- Я расстаюсь с Фомой, - произнес дядя решительным голосом.

- Дядюшка! - закричал я в восторге, - ничего лучше вы не могли выду- мать! И если я хоть сколько-нибудь могу способствовать вашему решению, то... располагайте мною во веки веков.

- Благодарю тебя, братец, благодарю! Но теперь уж все решено. Жду Фо- му; я уже послал за ним. Или он, или я! Мы должны разлучиться. Или же завтра Фома выйдет из этого дома, или, клянусь, бросаю все и поступаю опять в гусары! Примут; дадут дивизион. Прочь всю эту систему! Теперь все по-новому! На что это у тебя французская тетрадка? - с яростию зак- ричал он, обращаясь к Гавриле. - Прочь ее! Сожги, растопчи, разорви! Я твой господин, и я приказываю тебе не учиться французскому языку. Ты не можешь, ты не смеешь меня не слушаться, потому что я твой господин, а не Фома Фомич!..

- Слава те господи! - пробормотал про себя Гаврила. Дело, очевидно, шло не на шутку.

- Друг мой! - продолжал дядя с глубоким чувством, - они требуют от меня невозможного! Ты будешь судить меня; ты теперь станешь между ним и мною, как беспристрастный судья. Ты не знаешь, ты не знаешь, чего они от меня требовали, и, наконец, формально потребовали, все высказали! Но это противно человеколюбию, благородству, чести... Я все расскажу тебе, но сперва...

- Я уж все знаю, дядюшка! - вскричал я, перебивая его, - я угады- ваю... Я сейчас разговаривал с Настасьей Евграфовной.

- Друг мой, теперь ни слова, ни слова об этом! - торопливо прервал он меня, как будто испугавшись. - Потом я все сам расскажу тебе, но пока- мест... Что ж? - закричал он вошедшему Видоплясову, - где же Фома Фомич?

Видоплясов явился с известием, что Фома Фомич "не желают прийти и на- ходят требование явиться до несовместности грубым-с, так что Фома Фомич очень изволили этим обидеться-с".

- Веди его! тащи его! сюда его! силою притащи его! - закричал дядя, топая ногами.

Видоплясов, никогда не видавший своего барина в таком гневе, ретиро- вался в испуге. Я удивился.

"Надо же быть чему-нибудь слишком важному, - подумал я - если человек с таким характером способен дойти до такого гнева и до таких решений".

Несколько минут дядя молча ходил по комнате, как будто в борьбе сам с собою.

- Ты, впрочем, не рви тетрадку, - сказал он наконец Гавриле. - Подож- ди и сам будь здесь: ты, может быть, еще понадобишься. - Друг мой! - прибавил он, обращаясь ко мне, - я, кажется, уж слишком сейчас закричал. Всякое дело надо делать с достоинством, с мужеством, но без криков, без обид. Именно так. Знаешь что, Сережа: не лучше ли будет, если б ты ушел отсюда? Тебе все равно. Я тебе потом все сам расскажу - а? как ты дума- ешь? Сделай это для меня, пожалуйста.

- Вы боитесь, дядюшка? вы раскаиваетесь? - сказал я, пристально смот- ря на него.

- Нет, нет, друг мой, не раскаиваюсь! - вскричал он с удвоенным оду- шевлением. - Я уж теперь ничего больше не боюсь. Я принял решительные меры, самые решительные! Ты не знаешь, ты не можешь себе вообразить, че- го они от меня потребовали! Неужели ж я должен был согласиться? Нет, я докажу! Я восстал и докажу! Когда-нибудь я должен же был доказать! Но знаешь, мой друг, я раскаиваюсь, что тебя позвал: Фоме, может быть, бу- дет очень тяжело, когда и ты будешь здесь, так сказать, свидетелем его унижения. Видишь, я хочу ему отказать от дома благородным образом, без всякого унижения. Но ведь это я так только говорю, что без унижения. Де- ло-то оно, брат, такое, что хоть медовые речи точи, а все-таки будет обидно. Я же груб, без воспитания, пожалуй, еще такое тяпну, сдуру-то, что и сам потом не рад буду. Все же он для меня много сделал... Уйди, мой друг... Но вот уже его ведут, ведут! Сережа, прошу тебя, выйди! Я тебе все потом расскажу. Выйди, ради Христа!

И дядя вывел меня на террасу в то самое мгновение, когда Фома входил в комнату. Но каюсь: я не ушел; я решился остаться на террасе, где было очень темно и, следственно, меня трудно было увидеть из комнаты. Я ре- шился подслушивать!

Не оправдываю ничем своего поступка, но смело скажу, что, выстояв эти полчаса на террасе и не потеряв терпения, я считаю, что совершил подвиг великомученичества. С моего места я не только мог хорошо слышать, но да- же мог хорошо и видеть: двери были стеклянные. Теперь я прошу вообразить Фому Фомича, которому приказали явиться, угрожая силою в случае отказа.

- Мои ли уши слышали такую угрозу, полковник? - возопил Фома, входя в комнату. - Так ли мне передано?

- Твои, твои, Фома, успокойся, - храбро отвечал дядя. - Сядь; погово- рим серьезно, дружески, братски. Садись же, Фома.

Фома Фомич торжественно сел на кресло. Дядя быстрыми и неровными ша- гами ходил по комнате, очевидно, затрудняясь, с чего начать речь.