- Хочу и я вас потешить спектаклем, Павел Семеныч. - Эй ты, ворона, пошел сюда! Да удостойте подвинуться поближе, Гаврила Игнатьич! - Это, вот видите ли, Павел Семеныч, Гаврила; за грубость и в наказание изучает французский диалект. Я, как Орфей, смягчаю здешние нравы, только не пес- нями, а французским диалектом. - Ну, француз, мусью шематон, - терпеть не может, когда говорят ему: мусью шематон, - знаешь урок?

- Вытвердил, - отвечал, повесив голову, Гаврила.

- А парле-ву-франсе?

- Вуй, мусье, же-ле-парль-эн-пе ...

Не знаю, грустная ли фигура Гаврилы при произношении французской фра- зы была причиною, или предугадывалось всеми желание Фомы, чтоб все зас- меялись, но только все так и покатились со смеху, лишь только Гаврила пошевелил языком. Даже генеральша изволила засмеяться. Анфиса Петровна, упав на спинку дивана, взвизгивала, закрываясь веером. Смешнее всего по- казалось то, что Гаврила, видя, во что превратился экзамен, не выдержал, плюнул и с укоризною произнес: "Вот до какого сраму дожил на старости лет!"

Фома Фомич встрепенулся.

- Что? что ты сказал? Грубиянить вздумал?

- Нет. Фома Фомич, - с достоинством отвечал Гаврила, - не грубиянство слова мои, и не след мне, холопу, перед тобой, природным господином, грубиянить. Но всяк человек образ божий на себе носит, образ его и подо- бие. Мне уже шестьдесят третий год от роду. Отец мой Пугачева-изверга помнит, а деда моего вместе с барином, Матвеем Никитичем, - дай бог им царство небесное - Пугач на одной осине повесил, за что родитель мой от покойного барина, Афанасья Матвеича, не в пример другим был почтен: ка- мардином служил и дворецким свою жизнь скончал. Я же, сударь, Фома Фо- мич, хотя и господский холоп, а такого сраму, как теперь, отродясь над собой не видывал!

И с последним словом Гаврила развел руками и склонил голову. Дядя следил за ним с беспокойством.

- Ну, полно, полно, Гаврила! - вскричал он, - нечего распростра- няться; полно!

- Ничего, ничего, - проговорил Фома, слегка побледнев и улыбаясь с натуги. - Пусть поговорит; это ведь все ваши плоды ...

- Все расскажу, - продолжал Гаврила с необыкновенным одушевлением, - ничего не потаю! Руки свяжут, язык не завяжут! Уж на что я, Фома Фомич, гнусный перед тобою выхожу человек, одно слово: раб, а и мне в обиду! Услугой и подобострастьем я перед тобой завсегда обязан, для того, что рабски рожден и всякую обязанность во страхе и трепете происходить дол- жен. Книжку сочинять сядешь, я докучного обязан к тебе не допускать, для того - это настоящая должность моя выходит. Прислужить, что понадобится, - с моим полным удовольствием сделаю. А то, что на старости лет по-за- морски лаять да перед людьми сраму набираться! Да я в людскую теперь не могу сойти: "француз ты, говорят, француз!" Нет, сударь, Фома Фомич, не один я, дурак, а уж и добрые люди начали говорить в один голос, что вы как есть злющий человек теперь стали, а что барин наш перед вами все од- но, что малый ребенок; что вы хоть породой и енаральский сын и сами, мо- жет, немного до енарала не дослужили, но такой злющий, как то есть дол- жен быть настоящей фурий.

Гаврила кончил. Я был вне себя от восторга. Фома Фомич сидел бледный от ярости среди всеобщего замешательства и как будто не мог еще опом- ниться от неожиданного нападения Гаврилы; как будто он в эту минуту еще соображал: в какой степени должно ему рассердиться? Наконец воспоследо- вал взрыв.

- Как! он смел обругать меня, - меня! да это бунт! - завизжал Фома и вскочил со стула.

За ним вскочила генеральша и всплеснула руками. Началась суматоха. Дядя бросился выталкивать преступного Гаврилу.

- В кандалы его, в кандалы! - кричала генеральша, - Сейчас же его в город и в солдаты отдай, Егорушка! Не то не будет тебе моего благослове- ния. Сейчас же на него колодку набей и в солдаты отдай!

- Как, - кричал Фома, - раб! халдей! хамлет! осмелился обругать меня! он, он, обтирка моего сапога! он осмелился назвать меня фурией!

Я выступил вперед с необыкновенною решимостью.

- Признаюсь, что я в этом случае совершенно согласен с мнением Гаври- лы, - сказал я, смотря Фоме Фомичу прямо в глаза и дрожа от волнения.

Он был так поражен этой выходкой, что в первую минуту, кажется, не верил ушам своим.

- Это еще что? - вскрикнул он наконец, накидываясь на меня в исступ- лении и впиваясь в меня своими маленькими, налитыми кровью глазами. - Да ты кто такой?

- Фома Фомич ... - заговорил было совершенно потерявшийся дядя, - это Сережа, мой племянник ...

- Ученый! - завопил Фома, - так это он-то ученый? Либерте-эгали- те-фратерните! Журналь де деба! Нет, брат, врешь! в Саксонии не была! Здесь не Петербург, не надуешь! Да плевать мне на твой де деба! У тебя де деба, а по-нашему выходит: "Нет, брат, слаба!" Ученый! Да ты сколько знаешь, я всемерно столько забыл! вот какой ты ученый!

Если б не удержали его, он, мне кажется, бросился бы на меня с кула- ками.

- Да он пьян, - проговорил я, с недоумением озираясь кругом.

- Кто? Я? - прикрикнул Фома не своим голосом.

- Да, вы!

- Пьян?

- Пьян.

Этого Фома не мог вынести. Он взвизгнул, как будто его начали резать, и бросился вон из комнаты. Генеральша хотела, кажется, упасть в обморок, но рассудила лучше бежать за Фомой Фомичом. За ней побежали и все, а за всеми дядя. Когда я опомнился и огляделся, то увидел в комнате одного Ежевикина. Он улыбался и потирал себе руки.

- Про иезуитика-то давеча обещались, - проговорил он вкрадчивым голо- сом.

- Что? - спросил я, не понимая, в чем дело.

- Про иезуитика давеча рассказать обещались ... анекдотец-с ...

Я выбежал на террасу, а оттуда в сад. Голова моя шла кругом ...