- Я вас прошу, полковник, не перебивайте меня с вашей минералогией, в которой вы, сколько мне известно, ничего не знаете, а может быть, и дру- гие тоже. Я не ребенок. Он ответит мне, что этот мужик, вместо того что- бы трудиться для блага своего семейства, напился пьян, пропил в кабаке полушубок и пьяный побежал по улице. В этом, как известно, и состоит со- держание всей этой поэмы, восхваляющей пьянство. Не беспокойтесь, он те- перь знает, что ему отвечать. Ну, отвечай же: что сделал этот мужик? ведь я тебе подсказал, в рот положил. Я именно от самого тебя хочу слы- шать, что он сделал, чем прославился, чем заслужил такую бессмертную славу, что его уже воспевают трубадуры? Ну?

Несчастный Фалалей в тоске озирался кругом и в недоумении, что ска- зать, открывал и закрывал рот, как карась, вытащенный из воды на песок.

- Стыдно ска-зать! - промычал он, наконец, в совершенном отчаянии.

- А! стыдно сказать! - подхватил Фома, торжествуя. - Вот этого-то я и добивался, полковник! Стыдно сказать, а не стыдно делать? Вот нравствен- ность, которую вы посеяли, которая взошла и которую вы теперь... полива- ете. Но нечего терять слова! Ступай теперь на кухню, Фалалей. Теперь я тебе ничего не скажу из уважения к публике; но сегодня же, сегодня же ты будешь жестоко и больно наказан. Если же нет, если и в этот раз меня на тебя променяют, то ты оставайся здесь и утешай своих господ комаринским, а я сегодня же выйду из этого дома! Довольно! Я сказал, Ступай!

- Ну уж вы, кажется, строго... - промямлил Обноскин.

- Именно, именно, именно! - крикнул было дядя, но оборвался и замол- чал. Фома мрачно на него покосился.

- Удивляюсь я, Павел Семеныч, - продолжал он, - что ж делают после этого все эти современные литераторы, поэты, ученые, мыслители? Как не обратят они внимания на то, какие песни поет русский народ и под какие песни пляшет русский народ? Что ж делали до сих пор все эти Пушкины, Лермонтовы, Бороздны? Удивляюсь! Народ пляшет комаринского, эту апофеозу пьянства, а они воспевают какие-то незабудочки! Зачем же не напишут они более благонравных песен для народного употребления и не бросят свои не- забудочки? Это социальный вопрос! Пусть изобразят они мне мужика, но му- жика облагороженного, так сказать, селянина, а не мужика. Пусть изобра- зят этого сельского мудреца в простоте своей, пожалуй, хоть даже в лап- тях - я и на это согласен, - но преисполненного добродетелями, которым - я это смело говорю - может позавидовать даже какой-нибудь слишком прос- лавленный Александр Македонский. Я знаю Русь, и Русь меня знает: потому и говорю это. Пусть изобразят этого мужика, пожалуй, обремененного се- мейством и сединою, в душной избе, пожалуй, еще голодного, но довольно- го, не ропщущего, но благословляющего свою бедность и равнодушного к зо- лоту богача. Пусть сам богач, в умилении души, принесет ему наконец свое золото; пусть даже при этом случае произойдет соединение добродетели му- жика с добродетелями его барина и, пожалуй, еще вельможи. Селянин и вельможа, столь разъединенные на ступенях общества, соединяются, нако- нец, в добродетелях - это высокая мысль! А то что мы видим? С одной сто- роны, незабудочки, а с другой - выскочил из кабака и бежит по улице в растерзанном виде! Ну, что ж, скажите, тут поэтического? чем любоваться? где ум? где грация? где нравственность? Недоумеваю!

- Сто рублей я тебе должен, Фома Фомич, за такие слова! - проговорил Ежевикин с восхищенным видом.

- А ведь черта лысого с меня и получит, - прошептал он мне поти- хоньку. - Польсти, польсти!

- Ну, да ... это вы хорошо изобразили, - промямлил Обноскин.

- Именно, именно, именно! - вскрикнул дядя, слушавший с глубочайшим вниманием и глядевший на меня с торжеством.

- Тема-то какая завязалась! - шепнул он, потирая руки. - Многосторон- ний разговор, черт возьми! Фома Фомич, вот мой племянник, - прибавил он от избытка чувств. - Он тоже занимался литературой, - рекомендую.

Фома Фомич, как и прежде, не обратил ни малейшего внимания на реко- мендацию дяди.

- Ради бога, не рекомендуйте меня более! я вас серьезно прошу, - шеп- нул я дяде с решительным видом.

- Иван Иваныч! - начал вдруг Фома, обращаясь к Мизинчикову и прис- тально смотря на него, - вот мы теперь говорили: какого вы мнения?

- Я? вы меня спрашиваете? - с удивлением отозвался Мизинчиков, с та- ким видом, как будто его только что разбудили.

- Да, вы-с. Спрашиваю вас потому, что дорожу мнением истинно умных людей, а не каких-нибудь проблематических умников, которые умны потому только, что их беспрестанно рекомендуют за умников, за ученых, а иной раз и нарочно выписывают, чтоб показать их в балагане или вроде того.

Камень был пущен прямо в мой огород. И, однако ж, не было сомнения, что Фома Фомич, не обращавший на меня никакого внимания, завел весь этот разговор о литературе единственно для меня, чтоб ослепить, уничтожить, раздавить с первого шага петербургского ученого, умника. Я, по крайней мере, не сомневался в этом.

- Если вы хотите знать мое мнение, то я... я с вашим мнением согла- сен, - отвечал Мизинчиков вяло и нехотя.

- Вы все со мной согласны! даже тошно становится, - заметил Фома. - Скажу вам откровенно, Павел Семеныч, - продолжал он после некоторого молчания, снова обращаясь к Обноскину, - если я и уважаю за что бесс- мертного Карамзина, то это не за историю, не за "Марфу Посадницу", не за "Старую и новую Россию", а именно за то, что он написал "Фрола Силина": это высокий эпос! это произведение чисто народное и не умрет во веки ве- ков! Высочайший эпос!

- Именно, именно, именно! высокая эпоха! Фрол Силин, благодетельный человек! Помню, читал; еще выкупил двух девок, а потом смотрел на небо и плакал. Возвышенная черта, - поддакнул дядя, сияя от удовольствия.

Бедный дядя! Он никак не мог удержаться, чтоб не ввязаться в ученый разговор. Фома злобно улыбнулся, но промолчал.

- Впрочем, и теперь пишут занимательно, - осторожно вмешалась Анфиса Петровна. - Вот, например, "Брюссельские тайны".

- Не скажу-с, - заметил Фома, как бы с сожалением. - Читал я недавно одну из поэм... Ну, что! "Незабудочки"! А если хотите, из новейших мне более всех нравится "Переписчик" - легкое перо!

- "Переписчик"! - вскрикнула Анфиса Петровна, - это тот, который пи- шет в журнал письма? Ах, как это восхитительно! какая игра слов!

- Именно, игра слов. Он, так сказать, играет пером. Необыкновенная легкость пера!

- Да; но он педант, - небрежно заметил Обноскин.