Я с напряженным любопытством рассматривал этого господина. Гаврила справедливо назвал его плюгавеньким человечком. Фома был мал ростом, бе- лобрысый и с проседью, с горбатым носом и с мелкими морщинками по всему лицу. На подбородке его была большая бородавка. Лет ему было под пятьде- сят. Он вошел тихо, мерными шагами, опустив глаза вниз. Но самая на- хальная самоуверенность изображалась в его лице и во всей его педантской фигурке. К удивлению моему, он явился в шлафроке, правда, иностранного покроя, но все-таки шлафроке и, вдобавок, в туфлях. Воротничок его ру- башки, не подвязанный галстухом, был отложен a l'enfant; это придавало Фоме Фомичу чрезвычайно глупый вид. Он подошел к незанятому креслу, придвинул его к столу и сел, не сказав никому ни слова. Мгновенно исчез- ли вся суматоха, все волнение, бывшие за минуту назад. Все притихло так, что можно было расслышать пролетевшую муху. Генеральша присмирела, как агнец. Все подобострастие этой бедной идиотки перед Фомой Фомичом высту- пило теперь наружу. Она не нагляделась на свое не'щечко, впилась в него глазами. Девица Перепелицына, осклабляясь, потирала свои ручки, а бедная Прасковья Ильинична заметно дрожала от страха. Дядя немедленно захлопо- тал.

- Чаю, чаю, сестрица! Послаще только, сестрица; Фома Фомич после сна любит чай послаще. Ведь тебе послаще, Фома?

- Не до чаю мне теперь! - проговорил Фома медленно и с достоинством, с озабоченным видом махнув рукой. - Вам бы все, что послаще!

Эти слова и смешной донельзя, по своей педантской важности, вход Фомы чрезвычайно заинтересовали меня. Мне любопытно было узнать, до чего, до какого забвения приличий дойдет наконец наглость этого зазнавшегося гос- подинчика.

- Фома! - крикнул дядя, - рекомендую: племянник мой, Сергей Александ- рыч! сейчас приехал.

Фома Фомич обмерил его с ног до головы.

- Удивляюсь я, что вы всегда как-то систематически любите перебивать меня, полковник, - проговорил он после значительного молчания, не обра- тив на меня ни малейшего внимания. - Вам о деле говорят, а вы - бог зна- ет о чем... трактуете... Видели вы Фалалея?

- Видел, Фома...

- А, видели! Ну, так я вам его опять покажу, коли видели. Можете по- любоваться на ваше произведение... в нравственном смысле. Поди сюда, идиот! поди сюда, голландская ты рожа! Ну же, иди, иди! Не бойся!

Фалалей подошел, всхлипывая, раскрыв рот и глотая слезы. Фома Фомич смотрел на него с наслаждением.

- С намерением назвал я его голландской рожей, Павел Семеныч, - заме- тил он, развалясь в кресле и слегка поворотясь к сидевшему рядом Обнос- кину, - да и вообще, знаете, не нахожу нужным смягчать свои выражения ни в каком случае. Правда должна быть правдой. А чем ни прикрывайте грязь, она все-таки останется грязью. Что ж и трудиться, смягчать? себя и людей обманывать! Только в глупой светской башке могла зародиться потребность таких бессмысленных приличий. Скажите - беру вас судьей, - находите вы в этой роже прекрасное? Я разумею высокое, прекрасное, возвышенное, а не какую-нибудь красную харю?

Фома Фомич говорил тихо, мерно и с каким-то величавым равнодушием.

- В нем прекрасное? - отвечал Обноскин с какою-то нахальною небреж- ностью. - Мне кажется, это просто порядочный кусок ростбифа - и ничего больше...

- Подхожу сегодня к зеркалу и смотрюсь в него, - продолжал Фома, тор- жественно пропуская местоимение я. - Далеко не считаю себя красавцем, но поневоле пришел к заключению, что есть же что-нибудь в этом сером глазе, что отличает меня от какого-нибудь Фалалея. Это мысль, это жизнь, это ум в этом глазе! Не хвалюсь именно собой. Говорю вообще о нашем сословии. Теперь, как вы думаете: может ли быть хоть какой-нибудь клочок, хоть ка- кой-нибудь отрывок души в этом живом бифстексе? Нет, в самом деле, за- метьте, Павел Семеныч, как у этих людей, совершенно лишенных мысли и идеала и едящих одну говядину, как у них всегда отвратительно свеж цвет лица, грубо и глупо свеж! Угодно вам узнать степень его мышления? Эй, ты, статья! подойди же поближе, дай на себя полюбоваться! Что ты рот ра- зинул? кита, что ли, проглотить хочешь? Ты прекрасен? Отвечай: ты прек- расен?

- Прек-ра-сен! - отвечал Фалалей с заглушенными рыданиями.

Обноскин покатился со смеху. Я чувствовал, что начинаю дрожать от злости.

- Вы слышали? - продолжал Фома, с торжеством обращаясь к Обноскину.То ли еще услышите! Я пришел ему сделать экзамен. Есть, видите ли, Павел Семеныч, люди, которым желательно развратить и погубить этого жалкого идиота. Может быть, я строго сужу, ошибаюсь; но я говорю из любви к че- ловечеству. Он плясал сейчас самый неприличный из танцев. Никому здесь до этого нет и дела. Но вот сами послушайте. Отвечай: что ты делал сей- час? отвечай же, отвечай немедленно - слышишь?

- Пля-сал... - проговорил Фалалей, усиливая рыдания.

- Что же ты плясал? какой танец? говори же!

- Комаринского...

- Комаринского! А кто этот комаринский? Что такое комаринский? Разве я могу понять что-нибудь из этого ответа? Ну же, дай нам понятие: кто такой твой комаринский?

- Му-жик...

- Мужик! только мужик? Удивляюсь! Значит, замечательный мужик! зна- чит, это какой-нибудь знаменитый мужик, если о нем уже сочиняются поэмы и танцы? Ну, отвечай же!

Тянуть жилы была потребность Фомы. Он заигрывал с своей жертвой, как кошка с мышкой; но Фалалей молчит, хнычет и не понимает вопроса.

- Отвечай же! - настаивает Фома, - тебя спрашивают: какой это мужик? говори же!.. господский ли, казенный ли, вольный, обязанный, экономичес- кий? Много есть мужиков...

- Э-ко-но-ми-ческий...

- А, экономический! Слышите, Павел Семеныч? новый исторический факт: комаринский мужик - экономический. Гм!.. Ну, что же сделал этот экономи- ческий мужик? за какие подвиги его так воспевают и... выплясывают?

Вопрос был щекотливый, а так как относился к Фалалею, то и опасный.

- Ну... вы... однако ж... - заметил было Обноскин, взглянув на свою маменьку, которая начинала как-то особенно повертываться на диване. Но что было делать? капризы Фомы Фомича считались законами.

- Помилуйте, дядюшка, если вы не уймете этого дурака, ведь он... Слы- шите, до чего он добирается? Фалалей что-нибудь соврет, уверяю вас... - шепнул я дяде, который потерялся и не знал, на что решиться.

- Ты бы, однако ж, Фома... - начал он, - вот я рекомендую тебе, Фома, мой племянник, молодой человек, занимался минералогией...