- Вовсе не рожденье, папочка! Это вы просто неправду говорите, чтоб самого себя обмануть да Фоме Фомичу угодить. А рожденье его в марте бы- ло, - еще, помните, мы перед этим на богомолье в монастырь ездили, а он сидеть никому не дал покойно в карете: все кричал, что ему бок раздавила подушка, да щипался; тетушку со злости два раза ущипнул! А потом, когда в рожденье мы пришли поздравлять, рассердился, зачем не было камелий в нашем букете. "Я, говорит, люблю камелии, потому что у меня вкус высшего общества, а вы для меня пожалели в оранжерее нарвать ". И целый день киснул да куксился, с нами говорить не хотел...

Я думаю, если б бомба упала среди комнаты, то это не так бы изумило и испугало всех, как это открытое восстание - и кого же? - девочки, кото- рой даже и говорить не позволялось громко в бабушкином присутствии. Ге- неральша, немая от изумления и от бешенства, привстала, выпрямилась и смотрела на дерзкую внучку свою, не веря глазам. Дядя обмер от ужаса.

- Экую волю дают! уморить хотят бабиньку-с! - крикнула Перепелицына.

- Саша, Саша, опомнись! что с тобой, Саша? - кричал дядя, бросаясь то к той, то к другой, то к генеральше, то к Сашеньке, чтоб остановить ее.

- Не хочу молчать, папочка! - закричала Саша, вдруг вскочив со стула, топая ножками и сверкая глазенками, - не хочу молчать! Мы все долго тер- пели из-за Фомы Фомича, из-за скверного, из-за гадкого вашего Фомы Фоми- ча! Потому что Фома Фомич всех нас погубит, потому что ему то и дело толкуют, что он умница, великодушный, благородный, ученый, смесь всех добродетелей, попурри какое-то, а Фома Фомич, как дурак, всему и пове- рил! Столько сладких блюд ему нанесли, что другому бы совестно стало, а Фома Фомич скушал все, что перед ним ни поставили, да и еще просит. Вот вы увидите, всех нас съест, а виноват всему папочка! Гадкий, гадкий Фома Фомич, прямо скажу, никого не боюсь! Он глуп, капризен, замарашка, неб- лагодарный, жестокосердый, тиран, сплетник, лгунишка ... Ах, я бы непре- менно, непременно, сейчас же прогнала его со двора, а папочка его обожа- ет, а папочка от него без ума! ...

- Ах!.. - вскрикнула генеральша и покатилась в изнеможении на диван.

- Голубчик мой, Агафья Тимофеевна, ангел мой! - кричала Анфиса Пет- ровна, - возьмите мой флакон! Воды, скорее воды!

- Воды, воды! - кричал дядя, - маменька, маменька, успокойтесь! на коленях умоляю вас успокоиться!..

- На хлеб на воду вас посадить-с, да из темной комнаты не выпус- кать-с... человекоубийцы вы эдакие! - прошипела на Сашеньку дрожавшая от злости Перепелицына.

- И сяду на хлеб на воду, ничего не боюсь! - кричала Сашенька, в свою очередь пришедшая в какое-то самозабвение. - Я папочку защищаю, потому что он сам себя защитить не умеет. Кто он такой, кто он, ваш Фома Фомич, перед папочкою? У папочки хлеб ест да папочку же унижает, неблагодарный! Да я б его разорвала в куски, вашего Фому Фомича! На дуэль бы его вызва- ла да тут бы и убила из двух пистолетов...

- Саша! Саша! - кричал в отчаянии дядя. - Еще одно слово - и я погиб, безвозвратно погиб!

- Папочка! - вскричала Саша, вдруг стремительно бросаясь к отцу, за- ливаясь слезами и крепко обвив его своими ручками, - папочка! ну вам ли, доброму, прекрасному, веселому, умному, вам ли, вам ли так себя погу- бить? Вам ли подчиняться этому скверному, неблагодарному человеку, быть его игрушкой, на смех себя выставлять? Папочка, золотой мой папочка!..

Она зарыдала, закрыла лицо руками и выбежала из комнаты.

Началась страшная суматоха. Генеральша лежала в обмороке. Дядя стоял перед ней на коленях и целовал ее руки. Девица Перепелицына увивалась около них и бросала на нас злобные, но торжествующие взгляды. Анфиса Петровна смачивала виски генеральши водою и возилась с своим флаконом. Прасковья Ильинична трепетала и заливалась слезами; Ежевикин искал угол- ка, куда бы забиться, а гувернантка стояла бледная, совершенно потеряв- шись от страха. Один только Мизинчиков оставался совершенно по-прежнему. Он встал, подошел к окну и принялся пристально смотреть в него, реши- тельно не обращая внимания на всю эту сцену.

Вдруг генеральша приподнялась с дивана, выпрямилась и обмерила меня грозным взглядом.

- Вон! - крикнула она, притопнув на меня ногою.

Я должен признаться, что этого совершенно не ожидал.

- Вон! вон из дому; вон! Зачем он приехал? чтоб и духу его не было! вон!

- Маменька! маменька, что вы! да ведь это Сережа, - бормотал дядя, дрожа всем телом от страха. - Ведь он, маменька, к нам в гости приехал.

- Какой Сережа? вздор! не хочу ничего слышать; вон! Это Коровкин. Я уверена, что это Коровкин. Меня предчувствие не обманывает. Он приехал Фому Фомича выживать; его и выписали для этого. Мое сердце предчувству- ет... Вон, негодяй!

- Дядюшка, если так, - сказал я, захлебываясь от благородного негодо- вания, - если так, то я... извините меня... - И я схватился за шляпу.

- Сергей, Сергей, что ты делаешь?.. Ну, вот теперь этот... Маменька! ведь это Сережа!.. Сергей, помилуй! - кричал он, гоняясь за мной и си- лясь отнять у меня шляпу, - ты мой гость, ты останешься - я хочу! Ведь это она только так, - прибавил он шепотом, - ведь это она только когда рассердится... Ты только теперь, первое время, спрячься куда-нибудь... побудь где-нибудь - и ничего, все пройдет. Она тебя простит - уверяю те- бя! Она добрая, а только так, заговаривается... Слышишь, она принимает тебя за Коровкина, а потом простит, уверяю тебя... Ты чего? - закричал он дрожавшему от страха Гавриле, вошедшему в комнату.

Гаврила вошел не один; с ним был дворовый парень, мальчик лет шест- надцати, прехорошенький собой, взятый во двор за красоту, как узнал я после. Звали его Фалалеем. Он был одет в какой-то особенный костюм, в красной шелковой рубашке, обшитой по вороту позументом, с золотым галун- ным поясом, в черных плисовых шароварах и в козловых сапожках, с красны- ми отворотами. Этот костюм был затеей самой генеральши. Мальчик пре- горько рыдал, и слезы одна за другой катились из больших голубых глаз его.

- Это еще что? - вскричал дядя, - что случилось? Да говори же разбой- ник!

- Фома Фомич велел быть сюда; сами вослед идут, - отвечал скорбный Гаврила, - мне на экзамент, а он...

- А он?

- Плясал-с, - отвечал Гаврила плачевным голосом.

- Плясал! - вскрикнул в ужасе дядя.

- Пля-сал! - проревел Фалалей всхлипывая.

- Комаринского?

- Ко-ма-ринского!

- А Фома Фомич застал?

- Зас-тал!

- Дорезали! - вскрикнул дядя, - пропала моя голова! - и обеими руками схватил себя за голову.