- Я не убью маменьку, Анфиса Петровна; но вот грудь моя - разите! - продолжал дядя, разгоряченный до последней степени, что бывает иногда с людьми слабохарактерными, когда их выведут из последнего терпения, хотя вся горячка их походит на огонь от зажженной соломы, - я хочу сказать, Анфиса Петровна, что я никого не оскорблю. Я и начну с того, что Фома Фомич благороднейший, честнейший человек и, вдобавок, человек высших ка- честв, но ... но он был несправедлив ко мне в этом случае.

- Гм! - промычал Обноскин, как будто желая поддразнить еще более дя- дю.

- Павел Семеныч, благороднейший Павел Семеныч! неужели ж вы в самом деле думаете, что я, так сказать, бесчувственный столб? Ведь я вижу, ведь я понимаю, со слезами сердца, можно сказать, понимаю, что все эти недоразумения от излишней любви его ко мне происходят. Но, воля ваша, он, ей-богу, несправедлив в этом случае. Я все расскажу. Я хочу расска- зать теперь эту историю, Анфиса Петровна, во всей ее ясности и подроб- ности, чтоб видели, с чего дело вышло и справедливо ли на меня сердится маменька, что я не угодил Фоме Фомичу. Выслушай и ты меня, Сережа, - прибавил он, обращаясь ко мне, что делал и во все продолжение рассказа, как будто бы боясь других слушателей и сомневаясь в их сочувствии, - выслушай и ты меня, и реши: прав я или нет. Вот видишь, вот с чего нача- лась вся история: неделю назад - да, именно не больше недели, - проезжа- ет через наш город бывший начальник мой, генерал Русапетов, с супругою и свояченицею. Останавливаются на время. Я поражен. Спешу воспользоваться случаем, лечу, представляюсь и приглашаю к себе на обед. Обещал, если можно будет. То есть благороднейший человек, я тебе скажу; блестит доб- родетелями и, вдобавок, вельможа! Свояченицу свою облагодетельствовал; одну сироту замуж выдал за дивного молодого человека (теперь стряпчим в Малинове; еще молодой человек, но с каким-то, можно сказать, универ- сальным образованием!) - словом, из генералов генерал! Ну, у нас, конеч- но, возня, трескотня, повара, фрикасеи; музыку выписываю. Я, разумеется, рад и смотрю именинником! Не понравилось Фоме Фомичу, что я рад и смотрю именинником! Сидел за столом - помню еще, подавали его любимый киселек со сливками, - молчал-молчал да как вскочит: "Обижают меня, обижают!" - "Да чем же, говорю, тебя, Фома Фомич, обижают?" - "Вы теперь, говорит, мною пренебрегаете; вы генералами теперь занимаетесь; вам теперь генера- лы дороже меня!" Ну, разумеется, я теперь все это вкратце тебе передаю; так сказать, одну только сущность; но если бы ты знал, что он еще гово- рил... словом, потряс всю мою душу! Что ты будешь делать? Я, разумеется, падаю духом; фрапировало меня это, можно сказать; хожу как мокрый петух. Наступает торжественный день. Генерал присылает сказать, что не может: извиняется - значит, не будет. Я к Фоме: "Ну, Фома, успокойся! Не бу- дет!" Что ж бы ты думал? Не прощает, да и только! "Обидели, говорит, ме- ня, да и только!" Я и так и сяк. "Нет, говорит, ступайте к своим генера- лам; вам генералы дороже меня; вы узы дружества, говорит, разорвали". Друг ты мой! ведь я понимаю, за что он сердится. Я не столб, не баран, не тунеядец какой-нибудь! Ведь это он из излишней любви ко мне, так ска- зать, из ревности делает - он это сам говорит, - он ревнует меня к гене- ралу, расположение мое боится потерять, испытывает меня, хочет узнать, чем я для него могу пожертвовать. "Нет, говорит, я сам для вас все рав- но, что генерал, я сам для вас ваше превосходительство! Тогда помирюсь с вами, когда вы мне свое уважение докажете". - "Чем же я тебе докажу мое уважение, Фома Фомич?" - "А называйте, говорит, меня целый день: ваше превосходительство; тогда и докажете уважение". Упадаю с облаков! Можешь представить себе мое удивление! "Да послужит это, говорит, вам уроком, чтоб вы не восхищались вперед генералами, когда и другие люди, может, еще почище ваших всех генералов! "Ну, тут уж я не вытерпел, каюсь! отк- рыто каюсь! "Фома Фомич, говорю, разве это возможное дело? Ну, могу ли я решиться на это? Разве я могу, разве я вправе произвести тебя в генера- лы? Подумай, кто производит в генералы? Ну, как я скажу тебе: ваше пре- восходительство? Да ведь это, так сказать, посягновение на величие су- деб! Да ведь генерал служит украшением отечеству: генерал воевал, он свою кровь на поле чести пролил! Как же я тебе-то скажу: ваше превосхо- дительство?" Не унимается, да и только! "Что хочешь, говорю, Фома, все для тебя сделаю. Вот ты велел мне сбрить бакенбарды, потому что в них мало патриотизма, - я сбрил, поморщился, а сбрил. Мало того, сделаю все, что тебе будет угодно, только откажись от генеральского сана!" - "Нет, говорит, не помирюсь до тех пор, пока не скажут: ваше превосходи- тельство! Это, говорит, для нравственности вашей будет полезно: это сми- рит ваш дух!" - говорит. И вот теперь уж неделю, целую неделю говорить не хочет со мной; на всех, кто ни приедет, сердится. Про тебя услыхал, что ученый, - это я виноват: погорячился, разболтал! - так сказал, что нога его в доме не будет, если ты в дом войдешь. "Значит, говорит, уж я теперь для вас не ученый". Вот беда будет, как узнает теперь про Коров- кина! Ну помилуй, ну посуди, ну чем же я тут виноват? Ну неужели ж ре- шиться сказать ему "ваше превосходительство"? Ну можно ли жить в таком положении? Ну за что он сегодня бедняка Бахчеева из-за стола прогнал? Ну, положим, Бахчеев не сочинил астрономии; да ведь и я не сочинил аст- рономии, да ведь и ты не сочинил астрономии... Ну за что, за что?

- А за то, что ты завистлив, Егорушка, - промямлила опять генеральша.

- Маменька! - вскричал дядя в совершенном отчаянии, - вы сведете меня с ума!.. Вы не свои, вы чужие речи переговариваете, маменька! Я, нако- нец, столбом, тумбой, фонарем делаюсь, а не вашим сыном!

- Я слышал, дядюшка, - перебил я, изумленный до последней степени рассказом, - я слышал от Бахчеева - не знаю, впрочем, справедливо иль нет, - что Фома Фомич позавидовал именинам Илюши и утверждает, что и сам он завтра именинник. Признаюсь, эта характеристическая черта так меня изумила, что я ...

- Рожденье, братец, рожденье, не именины, а рожденье! - скороговоркою перебил меня дядя. - Он не так только выразился, а он прав: завтра его рожденье. Правда, брат, прежде всего...

- Совсем не рожденье! - крикнула Сашенька.

- Как не рожденье? - крикнул дядя, оторопев.