- Отец, братец, отец. И знаешь, пречестнейший, преблагороднейший че- ловек, и даже не пьет, а только так из себя шута строит. Бедность, брат, страшная, восемь человек детей! Настенькиным жалованьем и живут. Из службы за язычок исключили. Каждую неделю сюда ездит. Гордый какой - ни за что не возьмет. Давал, много раз давал, - не берет! Озлобленный чело- век!

- Ну что, брат Евграф Ларионыч, что там у вас нового? - спросил дядя и крепко ударил его по плечу, заметив, что мнительный старик уже подслу- шивал наш разговор.

- А что нового, благодетель? Валентин Игнатьич вчера объяснение пода- вали-с по Тришина делу. У того в бунт`ах недовес муки оказался. Это ба- рыня, тот самый Тришин, что смотрит на вас, а сам точно самовар раздува- ет. Может, изволите помнить? Вот Валентин-то Игнатьич и пишет про Триши- на: "Уж если,- говорит он, - часто поминаемый Тришин чести своей родной племянницы не мог уберечь, - а та с офицером прошлого года сбежала, - так где же, говорит, было ему уберечь казенные вещи?" Это он в бумаге своей так и поместил - ей-богу, не вру-с.

- Фи! Какие вы истории рассказываете! - закричала Анфиса Петровна.

- Именно, именно, именно! Зарапортовался ты, брат Евграф, - поддакнул дядя. - Эй, пропадешь за язык! Человек ты прямой, благородный, благон- равный - могу заявить, да язык-то у тебя ядовитый! И удивляюсь я, как ты там с ними ужиться не можешь! Люди они, кажется, добрые, простые...

- Отец и благодетель! да простого-то человека я и боюсь! - вскричал старик с каким-то особенным одушевлением.

Ответ мне понравился. Я быстро подошел к Ежевикину и крепко пожал ему руку. По правде, мне хотелось хоть чем-нибудь протестовать против всеоб- щего мнения, показав открыто старику мое сочувствие. А может быть, кто знает! может быть, мне хотелось поднять себя в мнении Настасьи Евграфов- ны. Но из движения моего ровно ничего не вышло путного.

- Позвольте спросить вас, - сказал я, по обычаю моему покраснев и за- торопившись, слыхали вы про иезуитов?

- Нет, отец родной, не слыхал; так разве что-нибудь... да где нам! А что-с?

- Так... я было, кстати, хотел рассказать... Впрочем, напомните мне при случае. А теперь, будьте уверены, что я вас понимаю и ... умею це- нить...

И, совершенно смешавшись, я еще раз схватил его за руку.

- Непременно, батюшка, напомню, непременно напомню! Золотыми литерами запишу. Вот, позвольте, и узелок завяжу, для памяти.

И он действительно завязал узелок, отыскав сухой кончик на своем грязном, табачном платке.

- Евграф Ларионыч, берите чаю, - сказала Прасковья Ильинична.

- Тотчас, раскрасавица барыня, тотчас, то есть принцесса, а не бары- ня! Это вам за чаек. Степана Алексеича Бахчеева встретил дорогой, суда- рыня. Такой развеселый, что на тебе! Я уж подумал, не жениться ли соби- раются? Польсти, польсти! - проговорил он полушепотом, пронося мимо меня чашку, подмигивая мне и прищуриваясь. - А что же благодетеля-то главного не видать, Фомы Фомича-с? разве не прибудут к чаю ?

Дядя вздрогнул, как будто его ужалили, и робко взглянул на гене- ральшу.

- Уж я, право, не знаю, - отвечал он нерешительно, с каким-то стран- ным смущением. - Звали его, да он... Не знаю, право, может быть, не в расположении духа. Я уже посылал Видоплясова и... разве, впрочем, мне самому сходить?

- Заходил я к ним сейчас, - таинственно проговорил Ежевикин.

- Может ли быть? - вскрикнул дядя в испуге. - Ну, что ж?

- Наперед всего заходил-с, почтение свидетельствовал. Сказали, что они в уединении чаю напьются, а потом прибавили, что они и сухой хлебной корочкой могут быть сыты, да-с.

Слова эти, казалось, поразили дядю настоящим ужасом.

- Да ты б объяснил ему, Евграф Ларионыч, ты б рассказал, - проговорил наконец дядя, смотря на старика с тоской и упреком.

- Говорил-с, говорил-с.

- Ну?

- Долго не изволили мне отвечать-с. За математической задачей ка- кой-то сидели, определяли что-то; видно, головоломная задача была. Пифа- горовы штаны при мне начертили - сам видел. Три раза повторял; уж на четвертый только подняли головку и как будто впервые меня увидали. " Не пойду, говорят, там теперь ученый приехал, так уж где нам быть подле та- кого светила". Так и изволили выразиться, что подле светила.

И старикашка искоса, с насмешкою, взглянул на меня.

- Ну, так я и ждал! - вскричал дядя, всплеснув руками, - так я и ду- мал! Ведь это он про тебя, Сергей, говорит, что "ученый". Ну, что теперь делать?

- Признаюсь, дядюшка, - отвечал я с достоинством пожимая плечами, - по-моему, это такой смешной отказ, что не стоит обращать и внимания, и я, право, удивляюсь вашему смущению.

- Ох, братец, не знаешь ты ничего! - вскрикнул он, энергически махнув рукой.

- Да уж теперь нечего горевать-с, - ввязалась вдруг девица Перепели- цына, - коли все причины злые от вас самих спервоначалу произошли-с, Егор Ильич-с. Снявши голову, по волосам не плачут-с. Послушали бы ма- меньку-с, так теперь бы и не плакали-с.

- Да чем же, Анна Ниловна, я-то виноват? побойтесь бога! - проговорил дядя умоляющим голосом, как будто напрашиваясь на объяснение.

- Я бога боюсь, Егор Ильич; а происходит все оттого, что вы эгоисты-с и родительницу не любите-с, - с достоинством отвечала девица Перепелицы- на. - Отчего вам было, спервоначалу, воли их не уважать-с? Они вам мать-с. А я вам неправды не стану говорить-с. Я сама подполковничья дочь, а не какая-нибудь-с.

Мне показалось, что Перепелицына ввязалась в разговор единственно с тою целию, чтоб объявить всем нам, и особенно мне, новоприбывшему, что она сама подполковничья дочь, а не какая-нибудь-с.

- Оттого, что он оскорбляет мать свою, - грозно проговорила наконец сама генеральша.

- Маменька, помилосердуйте! Где же я вас оскорбляю?

- Оттого, что ты мрачный эгоист, Егорушка, - продолжала генеральша, все более и более одушевляясь.

- Маменька, маменька! где же я мрачный эгоист? - вскричал дядя почти в отчаянии, - пять дней, целых пять дней вы сердитесь на меня и не хоти- те со мной говорить! А за что? за что? Пусть же судят меня, пусть целый свет меня судит! Пусть, наконец, услышат и мое оправдание. Я долго мол- чал, маменька; вы не хотели слушать меня: пусть же теперь люди меня ус- лышат. Анфиса Петровна! Павел Семеныч, благороднейший Павел Семеныч! Сергей, друг мой! ты человек посторонний, ты, так сказать, зритель, ты беспристрастно можешь судить...

- Успокойтесь, Егор Ильич, успокойтесь, - вскрикнула Анфиса Петровна, - не убивайте маменьку!