В комнату вошла, или, лучше сказать, как-то протеснилась (хотя двери были очень широкие), фигурка, которая еще в дверях сгибалась, кланялась и скалила зубы, с чрезвычайным любопытством оглядывая всех присутство- вавших. Это был маленький старичок, рябой, с быстрыми и вороватыми глаз- ками, с плешью и с лысиной и с какой-то неопределенной, тонкой усмешкой на довольно толстых губах. Он был во фраке, очень изношенном и, кажется, с чужого плеча. Одна пуговица висела на ниточке; двух или трех совсем не было. Дырявые сапоги, засаленная фуражка гармонировали с его жалкой одеждой. В руках его был бумажный клетчатый платок, весь засморканный, которым он обтирал пот со лба и висков. Я заметил, что гувернантка нем- ного покраснела и быстро взглянула на меня. Мне показалось даже, что в этом взгляде было что-то гордое и вызывающее.

- Прямо из города, благодетель! прямо оттуда, отец родной! все расс- кажу, только позвольте сначала честь заявить, - проговорил вошедший ста- ричок и направился прямо к генеральше, но остановился на полдороге и снова обратился к дяде:

- Вы уж извольте знать мою главную черту, благодетель: подлец, насто- ящий подлец! Ведь я, как вхожу, так уж тотчас же главную особу в доме ищу, к ней первой и стопы направляю, чтоб таким образом, с первого шагу, милости и протекцию приобрести. Подлец, батюшка, подлец, благодетель! Позвольте, матушка барыня, ваше превосходительство, платьице ваше поце- ловать, а то я губами-то ручку вашу, золотую, генеральскую замараю.

Генеральша подала ему руку, к удивлению моему, довольно благосклонно.

- И вам, раскрасавица наша, поклон, - продолжал он, обращаясь к деви- це Перепелицыной. - Что делать, сударыня-барыня: подлец! еще в тысяча восемьсот сорок первом году было решено, что подлец, когда из службы ме- ня исключили, именно тогда, как Валентин Игнатьич Тихонцов в высокобла- городные попал: асессор дали; его в асессоры, а меня в подлецы. А уж я так откровенно создан, что во всем признаюсь. Что делать! пробовал чест- но жить, пробовал, теперь надо попробовать иначе. Александра Егоровна, яблочко наше наливное, - продолжал он, обходя стол и пробираясь к Са- шеньке, - позвольте ваше платьице поцеловать; от вас, барышня, яблочком пахнет и всякими деликатностями. Имениннику наше почтение; лук и стрелу вам, батюшка, привез, сам целое утро делал; ребятишки мои помогали; вот ужо и будем спускать. А подрастете, в офицеры поступите, турке голову срубите. Татьяна Ивановна... ах, да их нет, благодетельницы! а то б и у них платьице поцеловал. Прасковья Ильинична, матушка наша родная, про- тесниться-то только к вам не могу, а то б не только ручку, даже и ножку бы вашу поцеловал - вот как-с! Анфиса Петровна, мое вам всяческое уваже- ние свидетельствую. Еще сегодня за вас бога молил, благодетельница, на коленках, со слезами, бога молил и за сыночка вашего тоже, чтоб ниспос- лал ему всяких чинов и талантов: особенно талантов! Кстати уж и Ивану Ивановичу Мизинчикову наше всенижайшее. Пошли вам господь все, что сами себе желаете. Потому что и не разберешь, сударь, чего сами-то вы себе желаете: молчаливенькие такие-с... Здравствуй, Настя; вся моя мелюзга тебе кланяется; каждый день о тебе поминают. А вот теперь и хозяину большой поклон. Из города, ваше высокородие, прямехонько из города. А это, верно, племянничек ваш, что в ученом факультете воспитывался? Поч- тение наше всенижайшее, сударь; пожалуйте ручку.

Раздался смех. Понятно было, что старик играл роль какого-то добро- вольного шута. Приход его развеселил общество. Многие и не поняли его сарказмов, а он почти всех обошел. Одна гувернантка, которую он, к удив- лению моему, назвал просто Настей, краснела и хмурилась. Я было отдернул руку: того только, кажется, и ждал старикашка.

- Да ведь я только пожать ее у вас просил, батюшка, если только поз- волите, а не поцеловать. А вы уж думали, что поцеловать? Нет, отец род- ной, покамест еще только пожать. Вы, благодетель, верно меня за барского шута принимаете? - проговорил он, смотря на меня с насмешкою.

- Н... нет, помилуйте, я...

- То-то, батюшка! Коли я шут, так и другой кто-нибудь тут! А вы меня уважайте: я еще не такой подлец, как вы думаете. Оно, впрочем, пожалуй, и шут. Я - раб, моя жена - рабыня, к тому же, польсти, польсти! вот оно что: все-таки что-нибудь выиграешь, хоть ребятишкам на молочишко. Саха- ру, сахару-то побольше во все подсыпайте, так оно и здоровее будет. Это я вам, батюшка, по секрету говорю; может, и вам понадобится. Фортуна за- ела, благодетель, оттого я и шут.

- Хи-хи-хи! Ах, проказник этот старичок! вечно-то он рассмешит! - пропищала Анфиса Петровна.

- Матушка моя, благодетельница, ведь дурачком-то лучше на свете про- живешь! Знал бы, так с раннего молоду в дураки б записался, авось теперь был бы умный. А то как рано захотел быть умником, так вот и вышел теперь старый дурак.

- Скажите, пожалуйста, - ввязался Обноскин (которому, верно, не пон- равилось замечание про таланты), как-то особенно независимо развалясь в кресле и рассматривая старика в свое стеклышко, как какую-нибудь козяв- ку, - скажите, пожалуйста... все я забываю вашу фамилью... как бишь вас?..

- Ах, батюшка! да фамилья-то моя, пожалуй что и Ежевикин, да что в том толку? Вот уж девятый год без места сижу - так и живу себе, по зако- нам природы. А детей-то, детей-то у меня, просто семейство Холмских! Точно как по пословице: у богатого - телята, а у бедного - ребята...

-Ну, да... телята... это, впрочем, в сторону. Ну, послушайте, я давно хотел вас спросить: зачем вы, когда входите, тотчас назад оглядываетесь? Это очень смешно.

- Зачем оглядываюсь? А все мне кажется, батюшка, что меня сзади кто-нибудь хочет ладошкой прихлопнуть, как муху, оттого и оглядываюсь. Мономан я стал, батюшка.

Опять засмеялись. Гувернантка привстала с места, хотела было идти и снова опустилась в кресло. В лице ее было что-то больное, страдающее, несмотря на краску, заливавшую ее щеки.

- Это, брат, знаешь кто? - шепнул мне дядя, - ведь это ее отец!

Я смотрел на дядю во все глаза. Фамилия Ежевикин совершенно вылетела у меня из головы. Я геройствовал, всю дорогу мечтал о своей предполагае- мой суженой, строил для нее великодушные планы и совершенно позабыл ее фамилию или, лучше сказать, не обратил на это никакого внимания с самого начала.

- Как отец? - отвечал тоже шепотом. - Да ведь, я думал, она сирота?