Эта генеральша, самое важное лицо во всем этом кружке и перед которой все ходили по струнке, была тощая и злая старуха, вся одетая в траур, - злая, впрочем, больше от старости и от потери последних (и прежде еще небогатых) умственных способностей; прежде же она была вздорная. Гене- ральство сделало ее еще глупее и надменнее. Когда она злилась, весь дом походил на ад. У ней были две манеры злиться. Первая манера была молча- ливая, когда старуха по целым дням не разжимала губ своих и упорно мол- чала, толкая, а иногда даже кидая на пол все, что перед ней не постави- ли. Другая манера была совершенно противоположная: красноречивая. Начи- налось обыкновенно тем, что бабушка - она ведь была мне бабушка - погру- жалась в необыкновенное уныние, ждала разрушения мира и всего своего хо- зяйства, предчувствовала впереди нищету и всевозможное горе, вдохновля- лась сама своими предчувствиями, начинала по пальцам исчислять будущие бедствия и даже приходила при этом счете в какой-то восторг, в какой-то азарт. Разумеется, открывалось, что она все давно уж заранее предвидела и только потому молчала, что принуждена силою молчать в "этом доме". "Но если б только были к ней почтительны, если б только захотели ее заранее послушаться, то" и т.д. и т.д.; все это немедленно поддакивалось стаей приживалок, девицей Перепелицыной и, наконец, торжественно скреплялось Фомой Фомичом. В ту минуту, как я представлялся ей, она ужасно гнева- лась, и, кажется, по первому способу, молчаливому, самому страшному. Все смотрели на нее с боязнью. Одна только Татьяна Ивановна, которой спуска- лось решительно все, была в превосходнейшем расположении духа. Дядя на- рочно, даже с некоторым торжеством, подвел меня к бабушке; но та, сделав кислую гримасу, со злостью оттолкнула от себя свою чашку.

- Это тот вол-ти-жер?- проговорила она сквозь зубы и нараспев, обра- щаясь к Перепелицыной.

Этот глупый вопрос окончательно сбил меня с толку. Не понимаю, отчего она назвала меня вольтижером? Но такие вопросы ей были еще нипочем. Пе- репелицына нагнулась и пошептала ей что-то на ухо; но старуха злобно махнула рукой. Я стоял с разинутым ртом и вопросительно смотрел на дядю. Все переглянулись, а Обноскин даже оскалил зубы, что ужасно мне не пон- равилось.

- Она, брат, иногда заговаривается, - шепнул мне дядя, тоже отчасти потерявшийся, - но это ничего, она это так; это от доброго сердца. Ты, главное, на сердце смотри.

- Да, сердце! сердце! - раздался внезапно звонкий голос Татьяны Ива- новны, которая все время не сводила с меня своих глаз и отчего-то не могла спокойно усидеть на месте: вероятно, слово "сердце", сказанное ше- потом, долетело до ее слуха.

Но она не договорила, хотя ей, очевидно, хотелось что-то высказать. Сконфузилась ли она, или что другое, только она вдруг замолчала, покрас- нела ужасно, быстро нагнулась к гувернантке, пошептала ей что-то на ухо, и вдруг, закрыв рот платком и откинувшись на спинку кресла, захохотала, как будто в истерике. Я оглядывал всех с крайним недоумением; но, к удивлению моему, все были очень серьезны и смотрели так, как будто ниче- го не случилось особенного. Я, конечно, понял, кто была Татьяна Иванов- на. Наконец мне подали чаю, и я несколько оправился. Не знаю почему, но мне вдруг показалась, что я обязан завести самый любезный разговор с да- мами.

- Вы правду сказали, дядюшка, - начал я, - предостерегая меня давеча, что можно сконфузиться. Я откровенно признаюсь - к чему скрывать? - про- должал я, обращаясь с заискивающей улыбкой к мадам Обноскиной, - что до сих пор совсем почти не знал дамского общества, и теперь, когда мне слу- чилось так неудачно войти, мне показалось, что моя поза среди комнаты была очень смешна и отзывалась несколько тюфяком, - не правда ли? Вы чи- тали "Тюфяка"? - заключил я, теряясь все более и более, краснея за свою заискивающую откровенность и грозно смотря на мсье Обноскина, который, скаля зубы, все еще оглядывал меня с головы до ног.

- Именно, именно, именно! - вскричал вдруг дядя с чрезвычайным оду- шевлением, искренно обрадовавшись, что разговор кое-как завязался и я поправляюсь. - Это, брат, еще ничего, что ты вот говоришь, что можно сконфузиться. Ну, сконфузился, да и концы в воду! А я, брат, для первого моего дебюта даже соврал - веришь иль нет? Нет, ей-богу, Анфиса Петров- на, это, я вам скажу, интересно послушать. Только что поступил в юнкера, приезжаю в Москву, отправляюсь к одной важной барыне с рекомендательным письмом - то есть надменнейшая женщина была, но, в сущности, право, пре- добрая, что б ни говорили. Вхожу - принимают. Гостиная полна народу, преимущественно тузы. Раскланялся, сел. Со второго слова она мне: "А есть ли, батюшка, деревеньки?" То есть ни курицы не было, - что отве- чать? Сконфузился в прах. Все на меня смотрят (ну, что, юнкеришка!). Ну, почему бы не сказать: нет ничего; и благородно бы вышло, потому что правду бы сказал. Не выдержал! "Есть, говорю, сто семнадцать душ". И к чему я тут эти семнадцать приплел? уж коли врать, так и врал бы круглым числом - не правда ли? Чрез минуту, по рекомендательному же моему письму, оказалось, что я гол как сокол и, вдобавок, соврал! Ну, что было делать? Удрал во все лопатки и с тех пор ни ногой. Ведь у меня тогда еще ничего не было. Это все, что теперь: триста душ от дядюшки Афанасья Мат- веича да двести душ, с Капитоновкой, еще прежде, от бабушки Акулины Пан- филовны, итого пятьсот с лишком. Это хорошо! Только я с тех пор закаялся врать и не вру.

- Ну, я бы на вашем месте не закаивался. Бог знает что может слу- читься, - заметил Обноскин, насмешливо улыбаясь.

- Ну, да, это правда, правда! Бог знает что может случиться, - прос- тодушно поддакнул дядя.

Обноскин громко захохотал, опрокинувшись на спинку кресла; его ма- менька улыбнулась; как-то особенно гадко захихикала и девица Перепелицы- на; захохотала и Татьяна Ивановна, не зная чему, и даже забила в ладоши, - словом, я видел ясно, что дядю в его же доме считали ровно ни во что. Сашенька, злобно сверкая глазками, пристально смотрела на Обноскина. Гу- вернантка покраснела и потупилась. Дядя удивился.

- А что? что случилось? - повторил он, с недоумением озирая всех нас.