Признаюсь, я с некоторою торжественностью возвещаю об этом новом ли- це. Оно, бесспорно, одно из главнейших лиц моего рассказа. Насколько оно имеет право на внимание читателя - объяснять не стану: такой вопрос при- личнее и возможнее разрешить самому читателю.

Явился Фома Фомич к генералу Крахоткину как приживальщик из хлеба - ни более, ни менее. Откуда он взялся - покрыто мраком неизвестности. Я, впрочем, нарочно делал справки и кое-что узнал о прежних обстоятельствах этого достопримечательного человека. Говорили, во-первых, что он ког- да-то и где-то служил, где-то пострадал и уж, разумеется, "за правду". Говорили еще, что когда-то он занимался в Москве литературою. Мудреного нет; грязное же невежество Фомы Фомича, конечно, не могло служить поме- хою его литературной карьере. Но достоверно известно только то, что ему ничего не удалось и что, наконец, он принужден был поступить к генералу в качестве чтеца и мученика. Не было унижения, которого бы он не перенес из-за куска генеральского хлеба. Правда, впоследствии, по смерти генера- ла, когда сам Фома совершенно неожиданно сделался вдруг важным и чрезвы- чайным лицом, он не раз уверял нас всех, что, согласясь быть шутом, он великодушно пожертвовал собою дружбе; что генерал был его благодетель; что это был человек великий, непонятный и что одному ему, Фоме, доверял он сокровеннейшие тайны души своей; что, наконец, если он, Фома, и изоб- ражал собою, по генеральскому востребованию, различных зверей и иные жи- вые картины, то единственно, чтоб развлечь и развеселить удрученного бо- лезнями страдальца и друга. Но уверения и толкования Фомы Фомича в этом случае подвергаются большому сомнению; а между тем тот же Фома Фомич, еще будучи шутом, разыгрывал совершенно другую роль на дамской половине генеральского дома. Как он это устроил - трудно представить неспециалис- ту в подобных делах. Генеральша питала к нему какое-то мистическое ува- жение,- за что? неизвестно. Мало-помалу он достиг над всей женской поло- виной генеральского дома удивительного влияния, отчасти похожего на вли- яния различных Иван-Яковличей и тому подобных мудрецов и прорицателей, посещаемых в сумасшедших домах иными барынями, из любительниц. Он читал вслух душеспасительные книги, толковал с красноречивыми слезами о разных христианских добродетелях; рассказывал свою жизнь и подвиги; ходил к обедне и даже к заутрене, отчасти предсказывал будущее; особенно хорошо умел толковать сны и мастерски осуждал ближнего. Генерал догадывался о том, что происходит в задних комнатах, и еще беспощаднее тиранил своего приживальщика. Но мученичество Фомы доставляло ему еще большее уважение в глазах генеральши и всех ее домочадцев.

Наконец все переменилось. Генерал умер. Смерть его была довольно ори- гинальная. Бывший вольнодумец, атеист струсил до невероятности. Он пла- кал, каялся, подымал образа', призывал священников. Служили молебны, со- боровали. Бедняк кричал, что не хочет умирать, и даже со слезами просил прощения у Фомы Фомича. Последнее обстоятельство придало Фоме Фомичу впоследствии необыкновенного форсу. Впрочем, перед самой разлукой гене- ральской души с генеральским телом случилось вот какое происшествие. Дочь генеральши от первого брака, тетушка моя, Прасковья Ильинична, за- сидевшаяся в девках и проживавшая постоянно в генеральском доме, - одна из любимейших жертв генерала и необходимая ему во все время его десяти- летнего безножия для беспрерывных услуг, умевшая одна угодить ему своею простоватою и безответною кротостью, - подошла к его постели, проливая горькие слезы, и хотела было поправить подушку под головою страдальца; но страдалец успел-таки схватить ее за волосы и три раза дернуть их, чуть не пенясь от злости. Минут через десять он умер. Дали знать полков- нику, хотя генеральша и объявила, что не хочет видеть его, что скорее умрет, чем пустит его к себе на глаза в такую минуту. Похороны были ве- ликолепные - разумеется, на счет непочтительного сына, которого не хоте- ли пускать на глаза.

В разоренном селе Князевке, принадлежащем нескольким помещикам и в котором у генерала была своя сотня душ, существует мавзолей из белого мрамора, испещренный хвалебными надписями уму, талантам, благородству души, орденам и генеральству усопшего. Фома Фомич сильно участвовал в составлении этих надписей. Долго ломалась генеральша, отказывая в проще- нии непокорному сыну. Она говорила, рыдая и взвизгивая, окруженная тол- пой своих приживалок и мосек, что скорее будет есть сухой хлеб и, уж ра- зумеется, "запивать его своими слезами", что скорее пойдет с палочкой выпрашивать себе подаяние под окнами, чем склонится на просьбу "непокор- ного" переехать к нему в Степанчиково, и что нога ее никогда-никогда не будет в доме его! Вообще слово нога, употребленное в этом смысле, произ- носится с необыкновенным эффектом иными барынями. Генеральша мастерски, художественно произносила его... Словом, красноречия было истрачено в невероятном количестве. Надо заметить, что во время самых этих взвизги- ваний уже помаленьку укладывались для переезда в Степанчиково. Полковник заморил всех своих лошадей, делая почти каждодневно по сороку верст из Степанчикова в город, и только через две недели после похорон генерала получил позволение явиться на глаза оскорбленной родительницы. Фома Фо- мич был употреблен для переговоров. Во все эти две недели он укорял и стыдил непокорного "бесчеловечным" его поведением, довел его до искрен- них слез, почти до отчаяния. С этого-то времени и начинается все непос- тижимое и бесчеловечно-деспотическое влияние Фомы Фомича на моего бедно- го дядю. Фома догадался, какой перед ним человек, и тотчас же почувство- вал, что прошла его роль шута и что на безлюдье и Фома может быть дворя- нином. Зато и наверстал же он свое.

- Каково же будет вам, - говорил Фома, - если собственная ваша мать, так сказать, виновница дней ваших, возьмет палочку и, опираясь на нее, дрожащими и иссохшими от голода руками начнет в самом деле испрашивать себе подаяния? Не чудовищно ли это, во-первых, при ее генеральском зна- чении, а во-вторых, при ее добродетелях? Каково вам будет, если она вдруг придет, разумеется, ошибкой - но ведь это может случиться - под ваши же окна и протянет руку свою, тогда как вы, родной сын ее, может быть, в эту самую минуту утопаете где-нибудь в пуховой перине и... ну, вообще в роскоши! Ужасно, ужасно! но всего ужаснее то - позвольте это вам сказать откровенно, полковник, - всего ужаснее то, что вы стоите те- перь передо мною, как бесчувственный столб, разиня рот и хлопая глазами, что даже неприлично, тогда как при одном предположении подобного случая вы бы должны были вырвать с корнем волосы из головы своей и испустить ручьи... что я говорю! реки, озера, моря, океаны слез!..