Признаюсь, я даже немного струсил. Романические мечты мои показались мне вдруг чрезвычайно странными, даже как будто и глупыми, как только я въехал в Степанчиково. Это было часов около пяти пополудни. Дорога шла мимо барского сада. Снова, после долгих лет разлуки, я увидел этот ог- ромный сад, в котором мелькнуло несколько счастливых дней моего детства и который много раз потом снился мне во сне, в дортуарах школ, хлопотав- ших о моем образовании. Я выскочил из повозки и пошел прямо через сад к барскому дому. Мне очень хотелось явиться втихомолку, разузнать, выспро- сить и прежде всего наговориться с дядей. Так и случилось. Пройдя аллею столетних лип, я ступил на террасу, с которой стеклянною дверью прямо входили во внутренние комнаты. Эта терраса была окружена клумбами цветов и заставлена горшками дорогих растений. Здесь я встретил одного из ту- земцев, старого Гаврилу, бывшего когда-то моим дядькой, а теперь почет- ного камердинера дядюшки. Старик был в очках и держал в руке тетрадку, которую читал с необыкновенным вниманием. Мы виделись с ним два года на- зад, в Петербурге, куда он приезжал вместе с дядей, а потому он тотчас же теперь узнал меня. С радостными слезами бросился он целовать мои ру- ки, причем очки слетели с его носа на пол. Такая привязанность старика меня очень тронула. Но, взволнованный недавним разговором с господином Бахчеевым, я прежде всего обратил внимание на подозрительную тетрадку, бывшую в руках у Гаврилы.

- Что это, Гаврила, неужели и тебя начали учить по-французски? - спросил я старика.

- Учат, батюшка, на старости лет, как скворца, - печально отвечал Гаврила.

- Сам Фома учит?

- Он, батюшка. Умнеющий, должно быть, человек.

- Нечего сказать, умник! По разговорам учит?

- По китрадке, батюшка.

- Это что в руках у тебя? А! французские слова русскими буквами - ухитрился! Такому болвану, дураку набитому, в руки даетесь - не стыдно ли, Гаврила? - вскричал я, в один миг забыв все великодушные мои предпо- ложения о Фоме Фомиче, за которые мне еще так недавно досталось от гос- подина Бахчеева.

- Где же, батюшка, - отвечал старик, - где же он дурак, коли уж гос- подами нашими так заправляет?

- Гм! Может быть, ты и прав, Гаврила, - пробормотал я, приостановлен- ный этим замечанием. - Веди же меня к дядюшке!

- Сокол ты мой! да я не могу на глаза показаться, не смею. Я уж и его стал бояться. Вот здесь и сижу, горе мычу, да за клумбы сигаю, когда он проходить изволит.

- Да чего же ты боишься?

- Давеча уроку не знал; Фома Фомич на коленки ставил, а я и не стал. Стар я стал, батюшка, Сергей Александрыч, чтоб надо мной такие шутки шу- тить! Барин осерчать изволил, зачем Фому Фомича не послушался. "Он, го- ворит, старый ты хрыч, о твоем же образовании заботится, произношению тебя хочет учить". Вот и хожу, твержу вокабул. Обещал Фома Фомич к вече- ру опять экзаментик сделать.

Мне показалось, что тут было что-то неясное. С этим французским язы- ком была какая-нибудь история, подумал я, которую старик не может мне объяснить.

- Один вопрос, Гаврила: каков он собой? видный, высокого роста?

- Фома-то Фомич? Нет, батюшка, плюгавенький такой человечек.

- Гм! Подожди, Гаврила; все это еще, может быть, уладится; даже неп- ременно, обещаю тебе, уладится! Но... где же дядюшка?

- А за конюшнями мужичков принимает. С Капитоновки старики с поклоном пришли. Прослышали, что их Фоме Фомичу записывают. Отмолиться хотят.

- Да зачем же за конюшнями?

- Опасается, батюшка...

Действительно, я нашел дядю за конюшнями. Там, на площадке, он стоял перед группой крестьян, которые кланялись и о чем-то усердно просили. Дядя что-то с жаром им толковал. Я подошел и окликнул его. Он обернулся, и мы бросились друг другу в объятия.

Он чрезвычайно мне обрадовался; радость его доходила до восторга. Он обнимал меня, сжимал мои руки... Точно ему возвратили его родного сына, избавленного от какой-нибудь смертельной опасности. Точно как будто я своим приездом избавил и его самого от какой-то смертельной опасности и привез с собою разрешение всех его недоразумений, счастье и радость на всю жизнь ему и всем, кого он любит. Дядя не согласился бы быть счастли- вым один. После первых порывов восторга он вдруг так захлопотал, что на- конец совершенно сбился и спутался. Он закидывал меня расспросами, хотел немедленно вести меня к своему семейству. Мы было и пошли, но дядя воро- тился, пожелав представить меня сначала капитоновским мужикам. Потом, помню, он вдруг заговорил, неизвестно по какому поводу, о каком-то гос- подине Коровкине, необыкновенном человеке, которого он встретил три дня назад где-то на большой дороге и которого ждал теперь к себе в гости с крайним нетерпением. Потом он бросил и Коровкина и заговорил о чем-то другом. Я с наслаждением смотрел на него. Отвечая на торопливые его расспросы, я сказал, что желал бы не вступать в службу, а продолжать за- ниматься науками. Как только дело дошло до наук, дядя вдруг насупил бро- ви и сделал необыкновенно важное лицо. Узнав, что в последнее время я занимался минералогией, он поднял голову и с гордостью осмотрелся кру- гом, как будто он сам, один, без всякой посторонней помощи, открыл и на- писал всю минералогию. Я уже сказал, что перед словом "наука" он благо- говел самым бескорыстнейшим образом, тем более бескорыстным, что сам ре- шительно ничего не знал.

- Эх, брат, есть же на свете люди, что всю подноготную знают! - гово- рил он мне однажды с сверкающими от восторга глазами. - Сидишь между ни- ми, слушаешь и ведь сам знаешь, что ничего не понимаешь, а все как-то сердцу любо. А отчего? А оттого, что тут польза, тут ум, тут всеобщее счастье! Это-то я понимаю. Вот я теперь по чугунке поеду, а Илюшка мой, может, и по воздуху полетит... Ну, да наконец, и торговля, промышлен- ность - эти, так сказать, струи... то есть я хочу сказать, что как ни верти, а полезно... Ведь полезно - не правда ли?

Но обратимся к нашей встрече.

- Вот подожди, друг мой, подожди, - начал он, потирая руки и скорого- воркою, - увидишь человека! Человек редкий, я тебе скажу, человек уче- ный, человек науки; останется в столетии. А ведь хорошо словечко: "Оста- нется в столетии"? Это мне Фома объяснил... Подожди, я тебя познакомлю.

- Это вы про Фому Фомича, дядюшка?

- Нет, нет, друг мой! Это я теперь про Коровкина. То есть и Фома то- же, и он... Но это я про Коровкина теперь говорил, - прибавил он, неиз- вестно отчего покраснев и как будто смешавшись, как только речь зашла про Фому.

- Какими же он науками занимается, дядюшка?